Данилов
Шрифт:
— Видимо, у меня амбиций больше, чем у них, — усмехнулся я, смахивая пот со лба и оставляя на и без того чёрном лице новую грязную полосу.
Старик хмыкнул и ушёл, оставив меня наедине с моими «амбициями», которые на текущий момент сводились к желанию выжить и незаметно для окружающих стереть в порошок пару конкретных личностей.
Обед в фабричной столовой стал новым актом принижения. Пахло дешёвой подкисшей капустой и салом. Рабочие толпились в очереди, получая свою порцию непонятной баланды и кусок чёрного хлеба. Я встал в хвост, чувствуя на себе любопытные и заинтересованные взгляды. Так, пожалуй,
Когда моя очередь подошла, повариха с каменным лицом и скрипучим голосом, шлёпнула в мою миску порцию бурды и бросила хлеб.
— С тебя пять копеек, пострел, — небрежно бросила женщина.
Я замер. Денег у меня было немного, отец оставил лишь на самые крайние нужды, рассчитывая, видимо, что всем необходимым меня снабдит его двоюродный братец. Но я и не думал их брать с собой, они так и лежали в ящике, под охраной моих верных солдатиков.
— Мне Лаврентий Матвеевич ничего не говорил про плату, — с невозмутимым видом сказал я.
— А мне до восьмой звезды, что тебе Мальцев говорил! — взвизгнула она. — Не платишь — не ешь! Посторонись, не видишь, народ ждёт!
В животе предательски засосало от голода, а в голове закипала злоба. Идеальный способ добить меня — не дать поесть даже этого адского варева после такой каторжной работы. Где-то сзади раздался чей-то ехидный смешок. Эдик, кто же ещё, он стоял неподалёку с парой таких же тупых приятелей и наслаждался зрелищем.
Я собрался было развернуться и уйти, заливая внутренний огонь ледяной ненавистью, как вдруг чья-то рука протянула поварихе пятак.
— За него. И дай ему нормальный кусок хлеба, а не обрезки какие, — прозвучал спокойный, уверенный голос.
Это снова был Борис Петрович. Начальник цеха. Повариха моментально сменила гнев на милость, забрала деньги и даже улыбнулась ему, подкладывая в мою миску кусок хлеба побольше.
— Да я же пошутила, Борис Петрович! Конечно, конечно…
Я смотрел на мастера, не зная, что сказать. Благодарить? Спросить, зачем? Он опередил меня.
— Садись есть. У меня к тебе разговор будет, — коротко бросил он и отошёл к своему столу.
Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.
— Руки свои покажи, — неожиданно приказал он, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.
Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.
— Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, — констатировал он. — Лаврентий тебя на уголь поставил?
— Так точно, — кивнул я.
— И зачем он так? Не нравится племянник инженера? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.
Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся со временем. Я тщательно прожевал и проглотил кусок
хлеба.— Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.
Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Логично, — повторил он за мной. — А что для тебя интересно-то?
Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:
— Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.
Он помолчал, обдумывая мой ответ.
— После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.
Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.
Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило теперь настроения. Я лишь мысленно поставил ему в счёт ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки. Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения.
Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.
Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.
Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.
— Вот, — он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, — регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.
Это был тест. Чистой воды проверка. Я подошёл ближе, совершенно забыв об усталости. Мой инженерный мозг, долгое время пребывавший в спячке, с жадностью набросился на эту задачу. Я повертел в руках детали, осмотрел их, представил себе мысленно чертёж.
— Люфт, — сказал я наконец. — Здесь, в месте соединения штока и коромысла. Минимальный, но его достаточно. Из-за вибрации он увеличивается, шток перекашивается, и его заклинивает. Надо или уплотняющую втулку ставить другого сплава, или вообще перепроектировать узел, убрав этот шарнир.
Я поднял глаза на Бориса Петровича. Он смотрел на меня не с насмешкой, и даже не с удивлением. Он смотрел на меня с тем самым неподдельным, профессиональным интересом, который я видел утром.
— Люфт, — медленно повторил он за мной. — А инженеры-то наши… они это не видят. Им на бумаге красиво начерчено, и ладно. Хорошо, Алексей Митрофанович. Иди отдыхай. Завтра поговорим с Лаврентием. Надеюсь, что на угле ты своё уже отработал.