Данилов
Шрифт:
Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от точного расчёта. Психологическая атака на наёмников дала свои плоды. Их панические рассказы сделали за меня половину работы. Меньшиков был морально сломлен, его боевой дух подорван.
Но я не был настолько наивен, чтобы считать это концом. Напротив. Испуганный, униженный зверь, загнанный в угол, куда опаснее того, что бросается в открытую атаку. Прямая конфронтация, драка, даже наёмные убийцы, это методы, которые я уже научился парировать. Теперь он понял их неэффективность.
— Он не сдался, — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью. — Он просто понял, что простая драка не сработает. И что грубая сила против меня бесполезна.
Я тронулся
Теперь будет что-то другое. Не кулаки и не обрезы. Интриги? Давление через отца? Через Вячеслава Ивановича? Использование своего административного ресурса, связей?
Он видел во мне угрозу, которую нельзя устранить физически. Значит, он попытается уничтожить меня социально, репутационно, по правилам того мира, в котором он вырос. И это делало его в десять раз опаснее. Война только что перешла на новый, куда более изощрённый и коварный уровень.
Следующие несколько дней я носил в уме рекомендацию Семёна Игнатьевича, как носят за пазухой заговорённую монету — бережно, с надеждой и некоторым трепетом. Мне позарез надо было найти того самого переплётчика, не зря же он был упомянут таким заговорщицким тоном, в нём что-то есть. Выбраться удалось только в один из вечеров, когда фабричный гудок пробил окончание смены, а обязанности в кузнице можно было на некоторое время передоверить Гришке.
Указанный Семёном переулок оказался в стороне от той улицы, тихий и глухой, словно заснувший десятилетия назад. Стены домов здесь были темнее, тротуары уже, а воздух неподвижнее. Искомый полуподвал обнаружился по слабому свету, едва пробивавшемуся сквозь пыльное, почти матовое окно у самой земли. Спуск по каменным, вогнутым посередине от тяжести лет ступеням вызвал странное чувство, будто я не просто вхожу в здание, а погружаюсь в иной, более древний и медлительный пласт реальности.
Дверь, низкая, из толстого дуба, с железными накладками, поддалась не сразу, с тяжёлым, противным скрипом. И этот звук словно сорвал печать с того, что хранилось внутри.
Воздух ударил в обоняние не резко, а навалился плотной, тёплой волной. Это был не просто запах. Это был коктейль из ароматов, говорящий о сути этого места: сладковатый дух старой, выдержанной кожи, резковатая нота столярного клея, терпкость пыли, въевшейся в бумагу за долгие годы, и под всем этим едва уловимый, горьковато-пряный шлейф сушёных трав и чего-то ещё, металлического, возможно, чернил или окисленного свинца.
Свет от лампы под зелёным абажуром на верстаке выхватывал из полумрака бесчисленные стопки книг, свитков в кожаных футлярах, ящики с металлическими литерами и инструментами непонятного назначения. Хаос был лишь кажущимся. Присмотревшись, я улавливал в расположении стопок и ящиков свою, тайную логику.
За верстаком, в лучах своего собственного, локального солнца, сидел хозяин этого царства. Сухонький старичок в далеко не новом, но безупречно чистом жилете и холщовых нарукавниках. Его сгорбленная спина и полная поглощённость работой делали его похожим на древнего алхимика над ретортой.
Только его ретортой был потрёпанный кожаный переплёт, а тонкие, костлявые пальцы с невероятной ловкостью и точностью сшивали его прочной суровой нитью. Он не подал вида, что заметил мой приход, но я понял, что он не упустил этот факт из виду. Тишину нарушал лишь скрип иглы, проходящей через кожу, да моё собственное, внезапно громкое дыхание.
Я постоял мгновение, давая глазам адаптироваться, и сделал шаг вперёд. Скрип половицы под ногой прозвучал, как прощальный лебединый крик.
— Если мебель перетягивать — это не ко мне, — проговорил он, не отрывая взгляда от работы. Голос его был негромким, слегка хриплым, и в нём не было ни раздражения, ни интереса, лишь констатация факта, словно он разговаривал
с призраком. — И дешёвых романов, от которых слезятся глаза, тоже не держу.Я подошёл ближе, к самому краю верстака, заваленного инструментами, катушками ниток и обрезками кожи. Он всё ещё не смотрел на меня, всё его внимание было поглощено идеальным стежком.
— У меня к вам дело не по переплёту, — сказал я, понизив голос почти до шёпота, боясь нарушить заклинание, что витало в воздухе. — По оценке. И, возможно, по поиску.
Только тогда его пальцы замерли, заканчивая очередной стежок. Он медленно, как бы нехотя, отложил в сторону шило и поднял голову. Его лицо было изрыто морщинами, но не дряхлое, а скорее высеченное временем из старого, прочного дерева. Но главное — его глаза. Увеличенные толстыми линзами очков, они были не по-старчески мутными, а острыми, пронзительными, цвета старого свинца. Они пробежали по мне с головы до ног, производя быстрый, безошибочный анализ. Я почувствовал, как под этим взглядом стирается моя внешняя оболочка гимназиста, племянника Горохова, рабочего. Этот человек смотрел глубже, пытаясь разглядеть саму суть, намерение, что привело меня сюда.
— Оценка? — переспросил он, снимая очки и методично протирая их небольшим кусочком замши. — Что ж. Показывай.
Я осторожно, почти с благоговением, достал из внутреннего кармана своё сокровище — книгу «О свойствах материй и внушении воли». Я развернул её из мягкой холстины, в которую она была упакована до моего вмешательства, и положил на свободный угол верстака, прямо в круг света от лампы.
Он не стал сразу хватать её. Сначала просто смотрел. Молча. Его взгляд скользил по переплёту, по стёртому тиснению, по углам, укреплённым когда-то рукой мастера. Потом, движением, полным неспешного, почти ритуального уважения, он взял книгу в свои руки. Его длинные, чуткие пальцы обвели корешок, провели по краям страниц, ощупали кожу. Казалось, он читал её историю не через текст, а через саму материю.
— Любопытный экземпляр, — прошептал он наконец, и в его ровном, безжизненном голосе появились первые живые нотки глубочайшего профессионального интереса. — Не академического издания. Шрифт… не здешний. Бумага… особая, чувствуется ручная работа. — Он бережно открыл книгу, пробежался по страницам, кивая сам себе, будто сверяясь с невидимым каталогом в своей голове. — Береги её. Такие вещи… они на вес золота. А чаще и вовсе бесценны. Их не покупают. Их находят. Или они находят тебя.
— Я это понял, — тихо ответил я, чувствуя, как в груди замирает надежда. — Именно поэтому и пришёл. Мне нужны… похожие источники. Знания.
Он закрыл книгу и снова посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд стал тяжёлым, взвешивающим, оценивающим уже не книгу, а меня самого.
— Источники бывают разными, — произнёс он медленно, с расстановкой, вкладывая в каждое слово скрытый смысл. — Не все они лежат на полках. И не все… безопасны для непосвящённого. Некоторые знания… они как ртуть. Удержишь, то станешь сильнее. Упустишь, и они отравят всё вокруг.
Он не сказал «нет». Он не захлопнул дверь. Он лишь обозначил границы, предупредил о рисках, дал понять, что путь этот не усыпан розами. И в этом осторожном предупреждении было больше надежды и потенциального доверия, чем в любой готовой помощи.
— Я понимаю риски, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — И готов платить. Не только деньгами.
Аристарх (я мысленно дал ему это имя, оно, казалось, идеально подходит ему) внимательно посмотрел на меня. В глубине его свинцовых глаз, казалось, мелькнула искорка чего-то — то ли любопытства, то ли одобрения, то ли того и другого вместе в неравных пропорциях.
— Возможно, — произнёс он наконец, сдвинув в сторону книгу тем же бережным движением. — Оставь её мне на неделю. Переплёт требует реставрации, иначе рассыпится. А пока… возвращайся к своей работе. Если будут какие новости, я дам знать.