Данилов
Шрифт:
Ребята выдавали информацию обрывисто, кусками. Видели двух незнакомцев возле трактира «У Стёпы» вчера вечером. Выглядят как приезжие, одеты неброско, но по повадкам и взгляду видно, что скорее всего из бывших вояк. Данных кот наплакал: примерный рост, телосложение. Ни имён, ни точных примет. Слушал я это и мысленно раскладывал по полочкам. Меньшиков, конечно, идиот, но на такое дело абы-кого не сосватает, а там кто его знает.
— Профессионалы не станут светиться зря, — озвучил я свой вывод, глядя на их напряжённые лица. — Нужно больше. Узнать, где живут, где едят, с кем говорят. Всё, что можно.
Гришка кивнул, его взгляд скользнул по своим парням. Чувствовалась чёткая, внутренняя иерархия.
— Митька с Женькой возьмут на себя
План был логичным, но тут я видел, как у Митьки загорелись глаза. Молодость, жажда действия. Это могло всё испортить.
Я сделал шаг вперёд, поймав взгляд каждого по очереди. Особенно Митьки.
— Запомните главное правило, — сказал я, вкладывая в голос всю возможную сталь. — Никакого геройства, никаких выходок. Только глаза и уши. Вы словно тени, никто не должен догадаться, что вы там трётесь не просто так. Почувствовали опасность — уходите. Всё понятно?
Они переглянулись, затем хором, хоть и с некоторой обидой, буркнули: «Поняли». Отлично. Обижаться можно, на костылях или с пулей в животе — нельзя. Я дал им задание не умирать, а добывать информацию. Первое было бы бесполезной тратой ресурсов, по меньшей мере.
С этим и разошлись. Они — готовить свою первую вылазку, а мне предстоял долгий день на фабрике, где нужно было изображать послушного племянника (шутка, дяде до меня не было никакого дела, даже ни разу не наведался на моё рабочее место) и старательного работника, что не было далеко от истины. Зачастую самая сложная война ведётся на нескольких фронтах одновременно.
Я свернул с протоптанной дороги в лабиринт узких переулков, что, как кровеносные сосуды, оплетали тульское чрево. Гришкины маршруты были продуманы: дворами, через разваленные заборы, мимо спящих подворотен. Под ногами хрустел песок, смешанный с кизяком, а из ближайшей открытой форточки несло запахом жареного лука и яичницы — чья-то жизнь начинала свой обычный день.
Я шёл и мысленно перебирал факты, как инженер детали механизма. Двое, с обрезом, профессионалы. Их главная слабость была в том, что они были чужаками. Они не знали этого города, его улиц, его скрипучих ворот и вечно пьяного сторожа у склада. Их сила — это оружие и приказ, что было одновременно их уязвимостью. Они ждали парнишку, которого можно напугать или застрелить. Но я не собирался быть мишенью. Я буду тёмным переулком, из которого не возвращаются, скрипом половицы в пустой комнате, тенью, что мерещится в углу глаза. Я превращу их собственную охоту в кошмар.
На мосту через Упу я на мгновение остановился, опершись о железный парапет. Внизу вода, чёрная и густая, как нефть, лениво несла мелкий мусор и обрывки газет. Заводские трубы на том берегу, словно вытянувшиеся по стойке «смирно» часовые, выпускали в небо первые клубы дыма. Два мира. Тот — шумный, грохочущий, где я был учеником. И этот — тихий, пахнущий дымом из печных труб и человеческими страхами, где я поневоле становился полководцем.
С толчком отпрянул от парапета и зашагал быстрее. Пора было надевать привычную маску. Война могла подождать до вечера, точнее, ей придётся, на фабрику они наверняка не сунутся. Шагая по ещё сырой от утренней росы мостовой, я внутренним взором проверял свой хоть немного, но укрепившийся источник и проводимость магических каналов, доставляющих мою волю в самые кончики пальцев. Мои усердия, медитации и тренировки дали свои плоды, но до былого совершенства, как пешком до Новосибирска, и сей путь мне следует преодолеть, но, желательно, значительно быстрее, чем в прошлый раз.
Последний отрезок пути до фабрики я проделал, смешавшись с толпой рабочих. Серый поток потёртых телогреек и засаленных картузов катился к воротам, словно кровь по артерии. Воздух, ещё не успевший прогреться, пах пылью, углём и металлической взвесью — знакомый фабричный коктейль. Над всем этим висел гул, пока ещё приглушённый, но предвещающий скорый рёв машин.
Меня не заметили, не окликнули. Я был частью
пейзажа, серой мышью, и это меня полностью устраивало. Прошмыгнув в механический цех, я успел застать начало небольшой суеты. Несколько человек столпились вокруг нового сверлильного станка, приобретённого, судя по всему, недавно и с большими надеждами. Теперь эти надежды таяли вместе с жаром от перегревшегося котла. Мастер Федот Игнатьевич, красный от натуги, что-то яростно крутил, а подмастерье Петька бегал вокруг с ключами, словно взбешённый муравей.Я прислонился к косяку, наблюдая. Проблема была настолько очевидной, что её просто не замечали в пылу всеобщего раздражения. Свежевыкрашенный, пахнущий ещё новизной предохранительный клапан стоял в положении «закрыто». Кто-то из грузчиков или наладчиков, видимо, по незнанию, случайно заблокировал его.
Подождав ещё минуту, пока Федот Игнатьевич не начал грозиться найти и «надрать уши» неведомому виновнику, я мягко отстранил Петьку и, не говоря ни слова, лёгким движением руки повернул рычажок клапана. Раздался сдавленный вздох, станок вздрогнул и, ровно загудев, ожил.
Петька смотрел на меня с обожанием, словно я только что вызвал джинна из лампы. Федот Игнатьевич хмыкнул, вытирая потный лоб заляпанной ветошью.
— Глазастый, — буркнул он в мою сторону, и в его колючем взгляде мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Не благодарность, нет. Профессиональное признание: от одного ремесленника другому.
Я лишь кивнул и отошёл к своему месту. Механический цех подарил мне насыщенный день, полный интересных событий и открытий, по крайней мере лично для меня. Очень увлекательная и познавательная работа — это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы развиваться и отвлечься от других проблем. Тихо, спокойно, не геройствовать, не привлекать лишнего внимания, просто делать свою работу — чинить то, что сломалось. Пока что станки. Скоро это будут чужие заскорузлые планы.
Вечерний гудок прервал громыхающую жизнь цеха, не столько завершая рабочий день, сколько выпуская на свободу его усталое, потное племя. Я дал толпе унести себя за ворота, снова растворившись в этом людском потоке. Но вместо того, чтобы плестись к дому Гороховых, я сделал серию незаметных поворотов, отсеивая возможные хвосты, и попал в знакомый проулок, ведущий к пустырю.
Довольно старый, видавший виды сарай с покосившейся, но ещё довольно крепкой крышей в вечерних золотисто-розовых тонах выглядел особенно неприветливо. Пахло прелой соломой, глиной и чем-то едким, вероятно, остатками какого-то старого химиката. Я приоткрыл перекошенную скрипучую дверь и проскользнул внутрь. Парни уже были в сборе. Воздух в сарае буквально вибрировал от еле сдерживаемого возбуждения. Митька и Женькa перебивали друг друга, их глаза горели азартом охоты. Даже Сиплый, обычно флегматичный, переминался с ноги на ногу.
— Лёх, там всё ровно! — выпалил Митька, едва я прикрыл за собой дверь. — Проследили, как ты и говорил, на расстоянии. До самых меблированных комнат «У Катерины», это на самой окраине.
— Один — высокий, жилистый, — подхватил Женька, изображая змеиную пластику, — двигается, как кошка, неслышно. Второй — коренастый, кряжистый, ходит вразвалочку, но чуть что — мышцы в комок. Простоват с виду, но глаза злые, цепкие.
Я кивал, мысленно составляя досье. Профессионалы. Разные амплуа. Следящий и боец. Довольно стандартная схема. И тут Митька выпалил главное.
— А у высокого, — он провёл пальцем от своего виска к подбородку, — шрам. Старый, белесый, через всё лицо. Как будто его кто-то когда-то располосовал.
Шрам отличная примета. Не просто деталь, а клеймо. Узнаваемое, запоминающееся. Теперь у призраков появилось лицо. Вернее, его часть. Сиплый, дождавшись паузы, хрипло внёс свою лепту.
— В трактире болтали, что ищут «одного парнишку», — заговорщицким тоном начал вещать парень. — Пьют, но в меру, не до потери сознания. Видимо, настрого запретили себе расслабляться.