Черный козерог
Шрифт:
Но одновременно установление колониального режима в любой его форме означало невиданное в доколониальной Африке усиление эксплуатации коренного населения и хищническое разграбление природных богатств завоеванных стран. И как раз показ этой эксплуатации в книге Бальзана почти отсутствует, автор ее как бы не замечает. Впрочем, он достаточно объективен для того, чтобы упомянуть, например, компанию «Венела», занятую вербовкой рабочих на рудники ЮАР в соседних странах, или же показать читателю фигуру англичанина Мокфорда — одного из вербовщиков. Мокфорд и достаточно умен, и достаточно циничен для того, чтобы сопоставлять свою деятельность с работорговлей правителей Мономотапы (хотя, конечно, и утверждает, что он-то, Мокфорд, набирает не рабов, а добровольцев, аргументируя «хорошим заработком и прекрасным путешествием в глубь земли»). Но для Бальзана эта сторона деятельности англичанина
Нельзя пройти мимо еще одного существенного недочета книги Бальзана: отсутствия в ней четкого разграничения таких понятий, как раса, язык и культура. Проявляется это прежде всего в том, что он явно разделяет основные положения так называемой хамитской теории. Согласно этой теории, «примитивное» древнее негроидное население Тропической Африки будто бы обязано главными достижениями своей культуры, и в первую очередь традициями государственности и скотоводческим хозяйством, неким светлокожим пришельцам из Азии, приобщившим его к своей, более высокой культуре. Эти предполагаемые носители более высокой культуры говорили на языках, относящихся к хамитской группе семито-хамитской языковой семьи. Отсюда у Бальзана и рассуждения о «примеси хамитской крови».
Нужно со всей определенностью подчеркнуть, что «хамитская теория» не выдерживает сколько-нибудь серьезной научной критики. Мы можем только утверждать, что существуют народы, говорящие на хамитских языках семито-хамитской языковой семьи, по нет и никогда не было особой расы хамитов; и еще менее можно говорить о культуре как о создании и исключительной принадлежности какой-то одной расы, даже если такая раса, не в пример хамитской, и существует реально. Собственно, ту же самую ошибку смешения расы и культуры делает Бальзан и тогда, когда употребляет слово «банту» для обозначения народа и расы; банту — это только языковая семья, и народы байту — это хотя и широко распространенное, но не вполне точное обозначение народов, говорящих на языках этой семьи, причем антропологический их облик может быть очень разным. Подчеркивать это приходится в особенности потому, что термин «байту» в официальном языке ЮАР и официальной политике апартеида — «раздельного существования рас» — обозначает негроидное население страны исходя как раз из антинаучного отождествления расы и культуры.
Читатель, несомненно, отметит и определенную склонность французского путешественника к идеализации традиционных племенных вождей, с которыми он сталкивался. Здесь надлежит прежде всего разграничить вождей народов, у которых еще сохраняется преобладание норм родо-племенных отношений, и вождей таких народов, которые уже сравнительно давно в общем преодолели стадию родо-племенного строя и вступили на путь становления классового общества. Если в применении к первой группе еще можно и сейчас с известным основанием говорить о демократизме традиционной власти, то по втором случае (а сюда относятся почти все бантуязычные народы, описываемые Бальзаном) его же собственные рассказы начисто опровергают идиллические представления об отношениях вождя со своим народом: чего стоят хотя бы нравы многочисленной аристократии народа свази! Когда же Бальзан прямо признает наличие произвола и деспотизма традиционных вождей, то делает он это на примере зулусского правителя Чаки, явно недооценивая объективно прогрессивную роль этого вождя в истории бантуязычных народов Южной Африки: не случайно зулу считают Чаку своим национальным героем.
Все эти слабости идейной позиции Бальзана отразились в его книге, и их надо иметь в виду при ее чтении. Но ошибочные оценки автора не могут лишить его путевые впечатления свежести непосредственного восприятия и несомненной объективности в описании увиденного и пережитого им в отдаленных и сравнительно мало у нас известных областях Африканского континента. Поэтому познавательная ценность книги «Черный Козерог» остается весьма значительной. Она знакомит с простыми людьми юга Африки, с их очень нелегкой, а порой просто героической борьбой за существование и за сохранение своей индивидуальности, причем делает это автор с явной симпатией к ним. Эти качества книги
и позволяют рекомендовать ее советскому читателю.Л. Е. Куббель
Глава первая
В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ
Киты и сардины. «Белые» острова побережья. Мои живописные рассказчики. Жестокое безбрачие тюленей. В пустыне Намиб. Готтентоты топнар в своем пекле. Оригинальные нравы готтентотов. Алмазный рай. На север, во внутренние районы. Сильный народ овамбо
Парадоксально, по интерес к странам Черной Африки, лежащим у тропика Козерога, пробудили у меня мои прежние работы в Западной Азин и на Среднем Востоке.
Тропик Козерога — 23°27? южной широты — пересекает области, резко отличающиеся одна от другой своим населением, края весьма любопытные. Этой части земли я посвятил двадцать последних лет своих исследований.
Конечно же, маршруты моих экспедиций — пешеходные, караванные, иногда автомобильные — были извилисты. В этой книге, чтобы упорядочить свои наблюдения и воспоминания, я расположил эти маршруты с запада на восток, или, если угодно, от Атлантического океана к Индийскому.
КИТЫ И САРДИНЫ
Итак, мы начнем с местности, быть может, самой очаровательной в Южной Африке: юго-западного побережья.
Первым европейцем, открывшим эти берега, был португалец Диогу Кан (1484 г.). В ту героическую эпоху лузитанские корабли по планам Эприку Мореплавателя, поддержанным Жуаном II, устремились на штурм таинственного африканского Юга.
Кан встал на якорь у мыса Кросс (Креста). Он приказал высечь и водрузить этот крест со следующей надписью: «В 6685 году от основания мира и в 1485 году от Рождества Христова достославный король Жуан II Португальский дал приказ открыть эту землю и поставить сей памятный знак Диогу Кану, Рыцарю Его свиты». Оригинала уже нет на место: его увезли в Киль немцы, высадившиеся в Юго-Западной Африке, но император Вильгельм приказал заменить крест точной копией.
Долго Диогу Кан здесь не задержался. Вероятно, он ничего не увидел, кроме тюленей, кишащих близ мыса Кросс. Унылый, пугающий вид песков побудил его поскорее вернуться на корабль.
Год спустя пришел черед Бартоломеу Диасу отправиться в неизведанные дали. В 1487 году ему удалось достичь Кабу-дапт-Торменташ, мыса Бурь, который сегодня зовут более ласково: мыс Доброй Надежды. Но до этого Диас, как и Диогу Кан, высадился несколько севернее, поблизости от современного Людерица, не задержавшись в этом безжизненном краю дольше своего предшественника. Он и не подозревал, что покидает самый богатый алмазами берег в мире!
Ближе к нам по времени, в 1889 году, в Юго-Западной Африке высадился немецкий капитан Курт фон Франсуа, чтобы организовать здесь германскую колонию. Он подошел к эстуарию пересохшей реки Свакои. Место это окрестили Свакопмундом (в переводе «устье Свакопа»).
Совсем рядом со Свакопмувдом, южнее, уже тогда существовал маленький туземный порт, единственный в тех местах, причем со странным названием: Китовая бухта, ныне Уолфиш-Бей. Там и проходит тропик Козерога.
До появления белых бурная деятельность оживляла эту бухту. Готтентоты топнар (выраженный тип желтокожих, как и бушмены, по о расовой их принадлежности мы поговорим позже) устроили там свою китобойную базу с настоящими промысловыми вельботами. Старые гравюры, сделанные по описаниям немцев, еще видевших эти суденышки в действии, показывают нам, как туземцы рассекают волны на длинных челнах, продвигаясь на веслах, и атакуют китов самодельными гарпунами.
В открытом океане вспыхивали острые схватки. Морские чудовища, всего лишь раневые таким оружием, яростно отбивались и часто опрокидывали челн, пленниками которого были, да уж скорее челн бывал пленником кита… Сколько эпических приключений, предвосхищающих единоборство хэмингуэевского Старика с его акулой, было близ этих опасных песков! В 1962 году западнее мыса Гвардафуй, в Сомали, я стал свидетелем победной схватки маленького экипажа хадрамаутских моряков с огромной тигровой акулой — это был только один эпизод, аналогичный тем, в которых в свое время ежедневно участвовали готтентоты Уолфиш-Бея…