Чтение онлайн

Северус терпеливо слушал, грустно улыбаясь и не перебивая, пока Минерва сама не поняла, что это несопоставимо. Она замолчала, и несколько минут они вдвоем слушали веселый гул, долетавший из Большого зала. Северус будто ждал чего-то, а она совершенно не знала, что делать. Тогда он заговорил, против обыкновения не саркастично, а мягко:

— Я не хотел вас огорчить, мадам директор. Просто в такие вечера особенно остро ощущаешь необратимость… и одиночество… Я знаю, вы хотите меня утешить – не нужно. Я давно мертв, как и она, я уже вовсе не я, а лишь воспоминание обо мне, из холста и красок. Воспоминание в плену воспоминаний…

Он улыбнулся грустно, но уже без горечи, поднялся, и с его колен на землю скатился скомканный пергамент.

— Вы уронили, профессор, – окликнула его Минерва.

— А, это… – он поднял листок и сунул его в карман. –

Вы правы, его следует подобрать, не нужно засорять хороший пейзаж скверными стихами.

Минерва мысленно выругала себя за недогадливость.

— Вы писали их, когда я вошла. Прочтете?

— Они бездарны. Я лучше почитаю вам Верлена – маггловское происхождение не мешало ему писать волшебные стихи. Хотите?

Она хотела – Снейп в самом деле хорошо читал, играя бархатными интонациями, и звуки чужого языка придавали особую прелесть чтению. Шекспир, а еще Гораций, Петрарка и Рембо, всегда в оригинале и всегда кстати. В тот раз, наверное, тоже было кстати – что-то о воспоминаниях, золотых волосах и первом «да» из любимых уст.

Минерва больше никогда не напоминала об Альбусе или Реме – профессор заводил этот разговор не для того, чтоб его переубедили. Так что теперь она тоже молчала, слушала потрескивание огня в камине и смотрела на неподвижную фигуру на картине. Потом Снейп шевельнулся, снял желтый листок с мантии, положил его на ладонь, и Минерва решила, что это вполне подходящий момент.

— Северус… Почитайте мне то стихотворение. Вы знаете…

Он быстро взглянул на нее через плечо:

— То самое?

— То самое, – кивнула Минерва.

Снейп переплел пальцы, потом решительно откинул с лица волосы и поднял взгляд к горизонту.

– Souvenir, souvenir, que me veux-tu? L'automne Faisait voler la grive `a travers l'air atone, Et le soleil dardait un rayon monotone Sur le bois jaunissant o`u la bise d'etone… [1]

Его голос смолк, и когда Минерва посмотрела на картину. Снейпа там уже не было. Она улыбнулась, погасила свечи и тихо вышла в коридор. Теперь все будет хорошо, теперь он поднимется в кабинет, там его уже ждет Альбус с чаем и лимонными дольками.

— Угощение или трюк, мадам директор! – раздался противный голос над головой.

Минерва укоризненно посмотрела вверх.

— Пивз, ну хоть ты-то сегодня меня не трогай!

Пивз с хохотом помчался в Большой зал.

Souvenir, souvenir, que me veux-tu? L'automne Faisait voler la grive `a travers l'air atone, Et le soleil dardait un rayon monotone Sur le bois jaunissant o`u la bise d'etone… Nous 'etions seul `a seule et marchions en r^evant, Elle et moi, les cheveux et la pens'ee au vent. Soudain, tournant vers moi son regard 'emouvant “Quel fut ton plus beau jour?” fit sa voix d'or vivant, Sa voix douce et sonore, au frais timbre ang'elique. Un sourire discret lui donna la r'eplique, Et je baisai sa main blanche, d'evotement. – Ah! les premi`eres fleurs, qu'elles sont parfum'ees ! Et qu'il bruit avec un murmure charmant Le premier oui qui sort de l`evres bien-aim'ees! Зачем ты вновь меня томишь, воспоминанье? Осенний день хранил печальное молчанье, И ворон несся вдаль, и бледное сиянье Ложилось на леса в их желтом одеянье. Мы с нею шли вдвоем. Пленили нас мечты. И были волоса у милой развиты, — И звонким голосом небесной чистоты Она спросила вдруг: «Когда был счастлив ты?» На голос сладостный и взор ее тревожный Я молча отвечал улыбкой

осторожной, И руку белую смиренно целовал, — О первые цветы, как вы благоухали! О голос ангельский, как нежно ты звучал, Когда уста ее признанье лепетали!

Гарри совершенно не представлял, как оживляют портреты, и волновался куда сильнее, чем когда выбирал эскиз. Тогда все было ясно, он сразу увидел портрет, вернее, будущий портрет – настоящего Северуса Снейпа, каким его никто не знал. Разве что Дамблдор… И вот теперь все готово, ничего уже не нужно выбирать, и все же Гарри волновался и рад был, что Джинни, Рон и Гермиона рядом. Их пригласили в Хогвартс, репортер из «Пророка» вертелся рядом, снимал гостей и оба портрета: выполненный по эскизу и стандартный директорский – в тяжелых посеребренных рамах. Потом все затихли, и министерский чиновник повернулся к Гарри:

— Мистер Поттер?

Гарри растерялся, но Гермиона сжала его руку, шепнула: «Приступайте!».

— Приступайте, – повторил Гарри, и вышло уверенно и торжественно.

Чиновник коснулся полотна палочкой – и кресло на директорском портрете опустело. Вторая картина дрогнула, перспектива ее углубилась, занавесь на окне зашевелилась от сквозняка. Северус Снейп обернулся.

Потом, когда директорскую раму перенесли в кабинет Макгонагалл, повесили рядом с портретом Дамблдора и деликатно оставили директора Снейпа осваиваться на новом месте, Гарри присоединился к маленькой компании, которая повезла вторую картину в музей. Пустую раму повесили безо всякой торжественности – все отложили до официального открытия. Чиновник уточнил, всем ли доволен мистер Поттер, и зашагал к берегу реки – аппарировать в Лондон. Пора было уходить, но Гарри ждал неизвестно чего, глядя на нарисованное окно.

Дождался. Снейп шагнул из-за рамы, присел на подоконник, глядя в сторону. Откашлялся и, к огромному облегчению Гарри, заговорил первым.

— Я понимаю, что своим портретом в кабинете директора Хогвартса обязан вам, Поттер. Я благодарен. Не представляю, чего вам это стоило.

— Вы заслужили, – тихо проговорил Гарри. – Если бы не вы, от Хогвартса б вообще ничего не осталось.

И заговорил дальше, опасаясь передумать:

— Мне жаль, что вы умерли, и многим жаль, поверьте. Теперь, когда все знают, какой вы на самом деле.

Снейп молчал, но не тяжело, а так, печально. Взгляд его бродил где-то далеко, пальцы безотчетно сжимали тонкий цветочный стебель.

— Не огорчайтесь, Поттер. Это к лучшему. Я очень скучал. Моя смерть не была напрасной, и единственное, чего я опасался, – что она была преждевременной. Но вы все сделали правильно, Дамблдор в вас не ошибся.

Стало легче. Гарри думал, что Снейп вернется в Хогвартс, но тот по–прежнему сидел на подоконнике, погруженный в свои мысли, и даже, кажется, чуть улыбался – совершенно незнакомое выражение, от которого все лицо его смягчилось и посветлело. Нет, знакомое. Гарри вспомнил, он видел эту улыбку – в воспоминаниях профессора. Когда мама называла его по имени.

— Профессор, – решился он. – Расскажите мне о ней…

Снейп вздрогнул, знакомым жестом завернулся в мантию, прижимая цветок к груди.

— Я рассказал все, что мог. Показал… Говорить об остальном – не просите, это личное, слишком… Это мое.

Он резко поднялся, обернулся через плечо.

— Она прекрасно играла в плюй–камни. И не жаловала квиддич.

И скрылся за рамой.

Гермиона была беременна. Нет, не так. Гермиона! Была! Беременна!!! Рон сиял и держал жену под локоть так, будто она уже на сносях, а не узнала радостную новость несколько дней назад.

Гарри понимал его. Он видел, как Рон возится с Джимом, он замечал, какими глазами Рон смотрит на стремительно круглеющий живот Джинни – уже второй раз! – он знал, что они с Гермионой стараются и уже даже немного нервничают: все-таки шесть лет стараний должны увенчаться успехом. И вот успех.

Традиция собираться на Хэллоуин у Люпинов пришлась как нельзя кстати: новость сообщили сразу всем. Миссис Тонкс, Флер, Джинни и Тонкс обнимали Гермиону все сразу, засыпали поздравлениями, расспросами и советами. Гарри, Люпин, Невилл и Билл хлопали Рона по плечам, шутили и подмигивали наперебой. Профессор Смит, хогвартский зельедел, скромно стоял поодаль, но Рем не дал ему долго отмалчиваться, подтащил к счастливому будущему отцу.