Чтение онлайн

– Хоббиты, собаки, весь мир захватили, запрягли под себя все свободные народы! Верузийцы на них пашут! Твари! Это хоббиты думают, что всё - властелины тут! Ничего, собакам - собачья смерть! А ты наймит хоббитов, шпион хренов, выродок, на княжича попёр, да? Хоббитов задумали на трон Верузии посадить? Всех твоих хозяев порвём, всех до единого! И тебя в оконцовке порвём, кочет! Понял?! Так и есть, порвём! На части!
– отбросил Мольха к стене. Тот медленно поднялся на ноги, пошатываясь. Орих сделался похожим на взбесившуюся толстую крысу.

– Форшмачь залётного, чтобы не кипишился! Он нас на дурняк ловит!
– закричал Петжко Укроп, гигантским прыжком выскочил из-за спины Ориха и замахнулся уже по серьёзному.

Панкурт попытался оказать отчаянное сопротивление. В запале вырвавшегося вперед Укропа он молниеносно хлестнул обратной стороной ладони по глазам и, ухватив за шею, резко притянул к себе, впечатав его лбом в дверь. Подбежавшему Ориху он двинул кулаком прямо по морде, но с таким же успехом он мог подраться со статуей. "Эх, ни коня, ни меча!
– с досадой подумал Мольх.
– Я бы им показал, что такое небо в алмазах".

Очухавшись, оба истязателя, войдя во вкус битвы, насели на Мольха и стали бить его со всего маху, наотмашь, куда попало. Жертву повалили на пол, он закрывался руками, ногами, скрючившись в три погибели. В какой-то момент в Мольхе проснулся хищный зверь. Злоба, казалось, заполнила всё его естество. Ненависть к мучителям затмила разум. Наплевав на все титулы, он зарычал, рывком вскочил на ноги, издал дикий крик, от которого бандиты остолбенели, и нанёс первому попавшемуся из них удар ногой в промежность. Удар был такой силы, что Орих, оказавшийся на линии удара, заревел, как свинья, которую медленно режут, рухнул на колени и, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник, закрывая обеими ладонями свой пах, продолжал истошно визжать.

Доли секунды хватило Мольху, чтобы насладиться этим зрелищем. Орих стоял на коленях перед Мольхом и выл, как раненая гиена. Но созерцание прекрасного было мимолетно. Через несколько секунд он получил сильный удар сзади по шее, дёрнулся и рухнул, как срубленное дерево. В глазах потемнело, в ушах нарастал противный звон, тело обмякло и перестало его слушаться.

Силы были не равны, да и находился сыщик не в лучшей форме. В былые времена он, возможно, и одолел бы одного из них, особенно Петжко Укропа, голыми руками, но только не сейчас: вымотанный, избитый, обессиленный, не спавший двое суток, он представлял из себя поистине жалкое зрелище. Его в итоге свалили на каменный пол и, визжа, как ведьмы на шабаше, стали бить ногами и обрезками прутьев. Вспышки боли раздавались по телу Мольха то тут, то там. Били в руки, ноги и мягкие места, стараясь не задеть важные части тела. Давалось им это с трудом, но приказ был однозначен - вытрясти признание, но не забивать до смерти. Ярость у обоих била через край, ведь так с ними ещё никто не поступал: один с отбитой головой, другой с отбитым причинным местом. Орих и Петжко периодически отталкивал друг друга от Мольха, истерически крича "Он мой!".

Истязали с перерывами, глотая спиртное из кувшинов. Сыскарь лежал в разорванной одежде, в кровоподтёках на полу, не в силах подняться. Всё, что он мог - скрючившись в позу человеческого зародыша, закрыть лицо руками, чтобы не повыбивали зубы, нос и глаза. Петжко и Орих стояли над ним, периодически пинали ногами и штырями и кричали: "Говори, кто тебя греет, падла?! Кто? Мослы поотрываю, моргалы выколю!", "Отвечай, предатель, где хоббиты?!", "Где твоя пристяжь? Отвечай да не звени рогами, фраер!". Наконец, собрав последние силы, что у него были, он злобно зашипел:

– Повесят вас к лешему, вашу гвардию! Обоих! Очень скоро! Попомните мои слова!
– и нарвался на новый пинок под дых.

Бедный, замученный Мольх лежал и безразлично молчал. Истерзанное тело распирала страшная боль. В замутившейся голове воцарилась абсолютная сумятица. Он утратил волю к сопротивлению, впал в прострацию, перестал отличать реальность от вымысла и в прямом смысле находился на пороге сумасшествия. Да и немудрено было после таких испытаний!

За двое суток его жизнь круто изменилась. Если бы кто-то сказал, что его ждёт, сыскарь только посмеялся бы от души. Ещё неделю назад он вкусно ел и пил на королевском обеде, сейчас он лежал в мрачном подземелье, замерший, скрюченный, голодный, с безразличным взглядом. В голубых глазах не было ни страха, ни отчаяния, ни даже ненависти. Только смертельный холод.

Наконец, его оставили в покое, так ничего и не добившись. Петжко и Орих сидели на лавке, оцепеневшие, разгорячённые и тяжело дышали. Страх постепенно стал вкрадываться в нутро к обоим. Время подходило к концу, а вырвать признание у жертвы так и не удалось. В ушах обоих звенели слова "Повесят вас! Повесят вас!". Сейчас затоптанный до полусмерти Мольх сумел всколыхнуть в гнилых душонках своих истязателей тягостные дурные предчувствия. Наглые раскормленные рожи побелели. Конечности тряслись. По шкурам бегали мурашки озноба. Сидели молча, понимая, что дальше бить его бесполезно - подохнет, но ничего не скажет. Нашла коса на камень!

Помолчав пару минут, Орих начал, медленно подбирая слова:

– Слушай, а я вот иногда думаю, правильно ли то, что мы делаем? Я имею в виду... Ну, вот те, которых мы взгревали, да, люди, как тебе сказать... Нормально ли это было? То есть, грабили, да, монеты у богачей были, но вдруг у многих это были последние деньги, понимаешь? Или там на дело собранные, а мы их того гляди на крайняк подвинули. Ведь люди же, не хоббиты пархатые. И он тоже человек, - указал пальцем на слабо шевелящегося Мольха, - Как вот ты думаешь, Укроп?

– Я думаю, Рыжий, что ты долбанутый! Что когда тебя рожали, клещами голову слишком сильно пережали!
– психанул Петжко, - Ты тут чего устроил вообще за разговоры? Ломают темы "правильно"-"неправильно"? Лепи это своим гулящим девкам! Если вообще увидишь когда-нибудь хоть одну! Ты кем там учился-то раньше, а?

– Гончаром.

– Так вот, уважаемый гончар! Вот и крутил бы свои гончарные круги от рассвета до заката, а не ходил бы на большую дорогу! Глядишь, и заработал бы на надел. Нищий... Какие-то упыри всю жизнь на работу клали, а замки свои имеют, челядь, рассекают на породистых лошадях, и баб у них - полные комнаты битком набиты. Выбирай любую! Это правильно, а? Я с детства на улице расту, как деда повесили! Гинеус, мать его, первый! Думаешь, эта Верузия помогла мне хоть чем-то? А вот хрен! Я давно уже понял, что само к тебе ничего в руки не упадёт, надо прийти и взять, не отдают - взять силой!

– Да ладно, Укроп, чего ты завёлся-то?

– Чё завелся? А то и завёлся, что ты, жирный придурок, достал уже меня своими тёрками гнилыми! То ему неправильно, это ему не так! Крутил бы круг гончарный и не выпендривался тут!

– Хорош, Укроп! Чего ты на меня тут срываешься? Пашут пусть муравьи, а я человек! Всех хоббитов ещё за вымя возьмём! Аккуратнее по теме-то, я не терпила, ясно?

– Вот и хватит звенеть! Ты приструни своё мнение! Уже на всю Верузию своим визгом уши нагрел! Всё!

– Всё!
– со злостью произнёс Орих.

Замолчали, съедая друг друга глазами.

– А ведь правда повесят!
– раздосадовано произнёс Орих после очередного глотка из кувшина, заглушая боль в паху.

– Чё ты лепишь опять?! Ща мы у него всё вытрясем! Вертухаи нам благодарны будут!
– Петжко нервно хмыкнул и подбежал к валяющемуся на полу Мольху, пнул его ногой, приговаривая: - Кто твой кум? Говори, пока на корягу не прыгнул!

Сейчас Укроп испытывал какое-то сладострастное чувство, голос его дрожал от желания порезать жертву, когда человек ещё жив и держится за кровоточащую рану, начинает умолять о пощаде, а ты... ты продолжаешь вонзать и вонзать лезвие в тело, крутя им в ране, из которой толчками выходит горячая кровь. Это опьяняло и доводило до экстаза.