Благими намерениями
Шрифт:
– Знакомься, шпион. Это Лукас, наш заплечных дел мастер. Из его рук выходили или раскаявшиеся, или трупы. Трупом ты от него не уйдёшь, значит, только второе. Верно, Лукас?
Тот закивал головой и оскалился, не произнеся ни звука.
– У него язык отрезан, не обращай внимания. Но слышит он хорошо, - засмеялся Бартольд, встал, подошёл к столику с инструментами для пыток, и начал рассказывать о назначении каждого из них, демонстрируя у лица Мольха эти варварские изобретения:
– Вот эти крючки предназначены для сдирания кожи живьём. Этими щипчиками выдираются куски мяса. Боль просто нестерпимая! Даже трудно представить, что ты почувствуешь. Невозможно пересказать, как тебе будет больно. А в склянке, - показал Мольху, - сильный уксус. Он вызывает ожоги
Мольх мелко задрожал и попытался сглотнуть ком. Стены стали уходить то влево, то вправо. Ноги ослабели, комок в горле никак не удавалось проглотить, как застрявшую кость. В глазные яблоки словно подпустили дыму. Окружающие предметы раздвоились и поплыли перед помутившимися глазами. "Держись, граф! Держись!".
Бартольд никак не унимался. Под внимательные взгляды присутствующих и звериную улыбку Лукаса он продолжал свою давно заученную лекцию:
– Гвозди, - со скучающим видом повертел в руках железки, - Самые обычные притуплённые гвозди. Эти гвозди можно вбивать молотком прямо в коленные суставы, пришпиливая их насквозь прямо в дерево. В каждую коленку можно вбить пару десятков гвоздей, потом выдернуть их, на это место забить деревянные колышки и оставить упрямца в таком положении на многие часы. Любое, даже самое мелкое движение, будет только усиливать и до того нечеловеческую боль. Боль в суставах особенно жестока.
С этими словами, достойными законченного садиста, он принялся мерить камеру шагами, ни на кого не обращая внимания, полностью погрузившись в свои садистские фантазии. Мольха крепко держали под руки два стражника, не давая ему упасть. Тем временем кромник откашлялся и продолжил.
– С древних времён люди смотрят на боль, как на неизбежного и постоянного спутника. Она была, есть и будет верным стражем и бдительным часовым человека, постоянным союзником и помощником лекарей. Именно она учит человека осмотрительности и осторожности.
Дошёл до стены и развернулся.
– Заставляет хранить и беречь своё тело. Она мучительна и изнурительна, но хотя она и угнетает человека и заставляет его страдать, до необходимых пределов она необходима и полезна. Почему, как ты думаешь?
– голосом университетского профессора спросил Бартольд.
Пленник молчал, стиснув зубы.
– Она предупреждает нас об опасности, защищает от ожогов, обморожений и прочих неприятностей, заставляет принять какие-то меры. Также она предупреждает о заболевании и помогает врачевателю найти и устранить причину болезни.
– Зачем ты мне всё это говоришь?
– процедил Мольх, у которого от подобных речей кровь начала стыть в жилах.
– Чтобы ты понял, что тебе сейчас будет очень больно, - Кромник поднял указательный палец вверх и состроил сочувственную гримасу, - Но ты можешь избавить себя от мук двумя словами: "Я подпишу!".
Показал пальцем на стол, где лежали бумаги.
– Вздор!
– выдавил из себя Мольх, глядя стеклянными глазами, - Вы не понимаете, что творите, сволочи! Шкуродёры, живорезы, дерьмо коровье!
– Всё сопротивляешься? Надеешься перебороть нас? Нам всё равно, что ты тут говоришь. Кроме одного -
согласия подписать показания и добровольное признание, - ухмыльнулся Бордул, встревая в разговор, - А ну давай подписывай. Мы идём тебе навстречу. Избавь себя от мук! И нас - тоже!– Добровольного? Согласия?
– вспылил Мольх.
– Где тут добрая воля?!
– Тебе же сказали, ты ставишь не на ту лошадь!
– стукнул кулаком по столу Бордул, краснея от ярости.
– Я там не знаю, что ты думаешь, но подпись поставишь!
– Видишь ли, наш неразумный друг, - ладонью остановил Бордула лектор и обратился к Мольху.
– Нет границы человеческой фантазии, изощрённости в изобретении способов причинить муки и страдания себе подобным. Люди достигли огромных успехов в умении истязать и калечить других людей. Всё, что поставлено на службу человеку и призвано облегчить его жизнь, так же способно ввергнуть его в пучину боли, превратить в нечто сломанное, изувеченное, лишённое всякого достоинства, жалкое и никчемное существо. Сильная и невыносимая боль снижает способности и силы человека. Она способна изменить, а то и растоптать его душевные качества, исковеркать не только тело, но и душу живого существа. Она ломает его, уродует всё самое возвышенное и благородное, что в нём есть. Она творит чудеса.
"Слишком умный, гнида, - подумал Мольх, пытаясь подавить страх и ужас, овладевший им окончательно, - Слишком умный для следователя. Неизвестно, сколько я продержусь, но буду терпеть, пока не сойду с ума или не сдохну. Или всё-таки пойти с ними на сделку?" - неожиданно кольнула сознание провокационная мысль.
– Мы даём тебе последний шанс, - лицо Бордула опять начало переходить из красного цвета в багровый, губы затряслись, - подписываешь, бандит?
Мольх отрицательно мотнул головой.
– Бандиты при дворе короля Ровида не служат! Бандиты пытают других людей!
– Можешь брехать, можешь не брехать, а признание выколотим, гнида!
– Ну что ж, урок опять не был усвоен, - покачал головой Бартольд, - Охрана, Лукас. Повесьте-ка его на вывернутых руках к потолку. Пусть повисит и подумает над своим поведением.
Троица взяла в крепкие тиски Мольха, связали верёвкой его ноги и руки за спиной, и подвесили на предварительно спущенный крюк. Лукас стал крутить барабан, поднимая руки сыскаря вверх. Все присутствующие внимательно смотрели на жертву, как удавы на кролика, ожидая вожделенного "Да, я подпишу!".
Руки бедного сыщика уже вывернулись до того порога, когда человек чувствует неприятное выпирание в лопатках. Ещё выше, и ещё. Сердце Мольха начало сильно щемить, дышать становилось всё труднее и труднее. Он приготовился, сжав мышцы лица до предела. Вес стал всё больше и больше приходиться на связанные руки. И вместе с этим выворачиваемые плечи начали всё сильнее и сильнее болеть. К телесной боли добавилась и боль душевная, ведь он, сыскарь его величества короля Ровида, больше не хозяин своему телу. Что теперь с ним действительно сотворят, что захотят. Как же невыносимо чувствовать себя игрушкой в чужих руках, с которой можно не церемониться! Страдания, как прорвавшаяся лавина, затопила сознание бедного сыщика, сделав его и без того безрадостное положение ещё более печальным и отчаянным. В тот момент, когда он был вынужден встать на одни мыски, из его горла вырвался отчаянный стон боли сквозь стиснутые зубы. Ему казалось, что кожа лопнула, а лопатки вышли наружу. Наконец, тело повисло в воздухе, а под сводами пыточного подвала разнесся уже не стон, а жуткий нечеловеческий вопль.
Сколько образов и сравнений он мог бы найти для описания терзаний, попроси потом его рассказать о своих ощущениях в спокойной и уютной обстановке! Боль напоминала Мольху раскалённое железо, вонзающееся в его плечи. Миллионы ядовитых змей впились в плоть, пуская яд. Собака, намертво вцепившаяся в его тело изнутри. Ему казалось, что на него намотали раскалённую колючую проволоку, и эта боль, как бы окрашенная в ярко-красный огненный цвет, пронзила нутро насквозь.
– Подписываешь? Отвечай, подписываешь?
– звучали то слева, то справа злобные голоса.