Барилоче
Шрифт:
Второй взгляд был быстрый, но настойчивый. Деметрио понял, что должен действовать, если хочет покончить с этой игрой, поэтому встал, взял тарелку и пошел на кухню вслед за Вероникой. Негр остался за столом куролесить с детьми, дверь почти заглушила их голоса. Она ждала его с горящими глазами, кончик языка поблескивал между зубами. Совершенно спокойно, убедившись, что неразборчивые крики в столовой по-прежнему слагаются из трех голосов, Деметрио набросился на Веронику и стиснул ей грудь.
XXVIII
Деметрио вернулся домой без единой мысли в голове. Он чувствовал тяжесть алкоголя, сонливость и злость. Встав над унитазом, он некоторое время смотрел на свое отражение, пока оно не расплылось от капель мочи.
Проснулся он после восьми. Побродил по дому, дожидаясь аппетита. Устав ждать, остановился у окна, и его зрачки вспыхнули фосфоресцирующим светом закрывающихся магазинов. От Федерико Лакросе машины разбегались в темноту. Он провожал взглядом одиноких пешеходов, пока они не исчезали за углом станции. Они никогда не обменивались ни словом между собой. Деметрио хотелось бы
Они осмелились хотеть друг друга. Их связали необъяснимые, но могучие узы проснувшейся плоти. Он вспомнил поцелуй на ветру, уже по-осеннему колючем, перед тем как они пошли каждый по своей тропинке. Он поцеловал ее спокойно и уверенно, как человек, готовый принять наказание. Но ее взгляд и обнявшие его руки были не так решительны, страх пересиливал эйфорию от разгадки тайны, которую так тщательно скрывали взрослые. Когда они прощались, высокие ели словно наклоняли к ним свои ветви, стараясь защитить. Но когда он остался один на пути к угрюмо поджидавшему дому, он вдруг подумал, впервые с тех пор как они отправились на остров, что его храбрость, возможно, была ошибкой. Отец поджидал на дворе, он первым услышал шаги или почуял его приближение острым нюхом тирана, которому бросили вызов. Он поджидал во дворе у крыльца с длинной кедровой палкой в руке.
Два месяца взаперти. Ночами скрип дерева лишал сна, с которым у Деметрио и без того было плохо. Днем в доме стояла липкая жара и непрерывный птичий гомон. Именно в это время, когда он не мог ни погоняться за кошками, ни ощутить дыхание озера, появилась последняя причина для бессонницы: в одном из шкафов он обнаружил два старинных пазла на пятьсот деталей, отсыревших и покрытых пылью, и занялся ими в надежде довести себя до изнеможения и забыть ее скорбную фигуру в пелене волос, которую увидел тогда в сумерках.
XXIX
Это утро выдалось хмурым и неприветливым. Деметрио стал свидетелем двух происшествий, окончательно убедивших его в том, что он не имеет отношения ни к этому городу, ни к толпам его обитателей, что он определенно далек от всех горестей бесчисленных пешеходов, водителей, торговцев, попрошаек, полицейских, студентов и проституток. Они с Негром начали уборку на проспекте Независимости точно по графику. Ледяной ветер из порта дул не в привычном направлении, а упорно набрасывался на все подряд, заставляя улицу неуверенно покачиваться, вместо того чтобы встряхнуть ее разом; он врывался во флуоресцирующие спецовки Деметрио и Негра, гулял в каждой складке, залезал в штанины и рукава. Они монотонно и молча работали, в пять утра Негр грузил пакеты в задний отсек, а Деметрио, дожидаясь его за рулем, вдруг заметил двух типов, нервно ковырявшихся в дверце серого «форда-фалькона». Они находились на другой стороне улицы, и Негр не мог их видеть, но с переднего сиденья картина открывалась, как на ладони: один из типов стоял впереди и прикрывал напарника, пока тот, изрядно промучившись, не взломал замок и не влез в машину, где возился примерно минуту, а потом пригласил в нее своего приятеля. Только тогда Деметрио понял, что нужно было сообщить Негру, выйти из грузовика самому или хотя бы сейчас, пока машина еще не тронулась с места, перейти улицу и попробовать помешать им улизнуть. Ничего этого он не сделал, даже не шевельнулся, просто следил за резкими маневрами «форда», пока тот не растаял в конце улицы. Деметрио отлично понимал свою задачу: записать нечаянно осевший в памяти номер машины и сообщить об угоне в полицию. Как раз в нескольких метрах от него, перед поворотом на Дефенсу, находился полицейский участок Сан-Тельмо Он знал, что, сам того не желая, отлично запомнил лицо, внешность и даже одежду одного из субъектов и приблизительно — внешность и куртку второго. Но даже не попытался выйти из грузовика, и, когда Негр, наконец, забрался в кабину с другой стороны, не нашел в себе сил рассказать об увиденном.
Второе происшествие случилось, когда сбор мусора подходил к концу, и рассвет лениво и словно нехотя первыми тонкими мазками рисовал утро. Хорошенькая девушка лет пятнадцати или чуть старше, из тех, что нравились Негру, торопливо шла мимо, прижимая к груди папку — девушки такого типа производили бы впечатление взрослых женщин, если бы в их походке не чувствовалось столько радостного смущения. Деметрио хотел было показать ее Негру, занятому пакетами, но увидел, что из подъезда вышел мужчина и пошел за ней. Прежде чем они свернули за угол, преследователь уверенно оглядел ее ноги и обтянутые юбкой ягодицы, прильнул к ней и что-то сказал на ухо. Деметрио видел происходящее болезненно ясно, невыносимо отчетливо: она напряглась и пошла медленнее, немного задрав подбородок; вдруг оба развернулись и пошли обратно, он — держа ее за талию, она — изогнув спину и пытаясь избежать прикосновения ножа. Деметрио продолжал сидеть и смотреть сквозь стекло на искаженное лицо девушки, и в этот момент в его голове прозвучал отдаленный голос. Этот голос уже обретал смысл и складывался во что-то похожее на предостерегающий крик, когда Негр, весь
в поту, забрался в грузовик и велел трогаться, быстрее, давай же, чего ты ждешь, поехали. Дни и недели напролет Деметрио будет повторять себе, что это не он, не он, а его руки и ноги, действуя бездумно и механически, повернули ключ зажигания и торопливо повели грузовик, стараясь не пропустить зеленый сигнал светофора.XXX
Через неделю мне стало легче. Ведь я был на грани срыва, а домашний покой, хоть и злил временами, помог мне прийти в себя. Настоящие беды начались, когда тишина стала невыносимой, а влажная древесина напоминала, что за окном еще лето, и солнце по-прежнему разбивалось о водную гладь, когда я в полной мере понял, что на самом деле один на всем свете.
Именно тогда начались беды. Я и раньше не умел спать, как мой старик — тот заваливался в кровать и, если не использовал ее для выполнения супружеского долга, что случалось очень редко, без задних ног отключался на свои законные шесть часов. Я унаследовал от него почти все недостатки, но тут я пошел в деда Хасинто — он, как мне рассказывали, закончил дни, сойдя с ума от бессонницы. Я никогда не умел спать, но эти два месяца навсегда оставили мне темные круги под глазами. Держаться на ногах удавалось только за счет сиесты, когда после материного обеда, перегруженного калориями что летом, что зимой, я проваливался в сладкий сон. Но через два-три часа просыпался, и бессонница преследовала меня весь остаток дня и почти всю ночь с короткими интервалами забытья, которое обычно прерывала какая-нибудь мысль или внезапный страх. Именно тогда пришло время бед и бездарных попыток от них избавиться. И пазлы. В детстве я сложил их несколько, но мне всегда казалось несусветной глупостью часами восстанавливать уже напечатанную на крышке фотографию, вместо того чтобы играть с кошками или прятаться в укрытии среди елок. Но это, если тебе постоянно не хватает времени, если время для тебя — праздник, которым торопишься насладиться, пока он не кончился; но сейчас, когда казалось, что часы перестали сменять друг друга, что ночь — не сегодняшняя, а та же самая, первая — все тянется и тянется, тогда любое занятие, особенно связанное с наведением порядка, как минимум спасает от безумия…
Деметрио видел: ураган входит в силу, коварная пелена загустела, проникла в прибрежные сосны и заслонила тусклый горизонт. Неистово полыхающие канделябры араукарий, изломанные ветром альстромерии — все сливалось в правдоподобную и устрашающую картину, совпадавшую с фотографией на коробке. Домика на ней не было, но он помнил его так же отчетливо, как переливающиеся неоновые огни, которые окрашивали стекла его квартиры.
Под утро я думал только о ней. В комнате, сидя под настольной лампой, слабо светившей неприятным желтоватым светом, я то и дело бросал работу и возвращался на остров Виктория, к альстромериям, к черной рыхлой земле, к ней. Я запрещал себе это, только не думай, не смей, но каждый раз легчайшая дрема переносила остров на мой стол или мою комнату — к озеру, и я пытался представить себе такую фотографию, которая была бы чем-то вроде воспоминания о моих мечтах и чтобы все происходило на ней, на моем столе. Не знаю. Но одно могу сказать точно: именно тогда начались беды, определенно тогда.
XXXI
Две чашечки кофе, парень. И не суетись, сегодня у нас есть время. Негр говорил высокомерным тоном, хорошо знакомым Деметрио и особенно бесившим его без четверти восемь утра. Негр посмотрел на него и подмигнул, Деметрио ответил ему пустым взглядом, но не окатил презрением, как делал обычно в другое время суток. Вот так-то, думал Деметрио. Спохватился, да поздно, и теперь подмигиваешь мне, как кретин. Он отвлекся и поглядел туда, где обычно сидел Коротышка: от одного из столов убрали стулья, и на нем по диагонали лежала засушенная роза.
Было почти десять. Измученный, чувствуя мелкую дрожь во всем теле, постоянно соприкасаясь с чужой одеждой и чьими-то руками и ногами, Деметрио старался не задохнуться в девяносто третьем. Мимо окна проплыла утопающая в зелени площадь Франции, взятая на абордаж детьми и воскресными толпами, сразу за ней появилось кладбище Реколета, империя за белой стеной, охранявшей известных мертвецов, не таких, как он, кому придется отправлять свои кости в старую землю Чакариты, где имя пишут на плите или на позолоченной табличке ниши колумбария. Так что я обрету покой там, где нахожу его сейчас, иными словами, умру там, где живу, отлично! и с этой мыслью он снова принялся смотреть в окно.
Казалось, улица Федерико Лакросе вот-вот окаменеет. Каждая сцена тянулась дольше, чем нужно, непредсказуемо долго, пешеходы переходили улицу целую вечность, люди выплывали из метро медленнее медленного; продавцы гаррапиньяды, зажигалок и авторучек, выкликая свой товар, никак не могли закончить фразу, их замороженные крики протяжно зависали на перекрестках; автобусы, остановившись в Чакарите, не трогались с места. Деметрио плелся к дому, проталкиваясь сквозь толпу. Когда он, наконец, отпер дверь своей квартиры и закрыл ее за собой, все вокруг перестало казаться замедленным и вернулось в свое обычное состояние, он принял душ и даже испытал что-то вроде удовольствия. Беспорядочно просмотрев газету, он приготовил салат из холодного риса, яйца и нарезанных кружочками помидоров и кусок жареной телятины с большим количеством соли. Налил себе вина и проглотил все это с упоением голодного человека. Закончив, он перешел в гостиную и сел в кресло с бутылкой граппы, зажав стакан между колен. Он торопливо осушал стакан за стаканом, пока не увидел незнакомый жилой дом, не услышал отдаленный шум мусороизмельчителя, перекрывающего голос Негра, который ругался с Вероникой, и не почувствовал, что его собственное дыхание пахнет лумой. Тогда он поставил бутылку на стол. Шатаясь, добрался до постели, устроил свое тело между простынями и увидел чудовищный сон. Проснулся он в восемь, совсем ничего не помня.