Барилоче
Шрифт:
XLVII
Помню, я сказал ему, ты сошел с ума, что ты городишь, это просто бред, но он ноль внимания, то есть слушать меня он слушал, смотрел по сторонам, на мои руки, понятно, я ими отчаянно размахивал, потому что он нес ахинею, ты бредишь. Ведь другая работа на дороге не валяется, или ты думаешь, найти другую работу пара пустяков? Да не в этом дело, говорил он мне. Ах, нет? А в чем же, черт подери, объясни мне на милость. Слушай, Негр, пойми, если у меня будет другая работа, все равно все закончится тем же, ну почти тем же, неужели ты не понимаешь? Хорошо, Деметрио, давай разберемся: ты задолбался, так? а? скажи мне. Да, Негр, задолбался. Хорошо, тогда, что будет, если ты уйдешь, а потом не найдешь другую работу, ведь этого никогда нельзя знать. Да, но я пытаюсь тебе объяснить, что проблема не в этом, послушай, Негритенок, попробуй меня понять, я больше не могу этого выносить, да, правда, я задолбался, но это следствие, понимаешь? Нет, господин хороший, не понимаю, просто дело в том, что ты решил испоганить себе жизнь. Нет, просто дело в том, что ты тупица, Негр, тебе даже невдомек, какая ты тупица. Может быть, но, как видишь, живу не так сложно, как ты. Да, Негр, но я если и осложняю себе жизнь, то, по крайней мере, получаю больше свободы.
Мы общались все реже и реже. По утрам ругались, я не хотел спорить, потому что с ним спорить невозможно, понимаешь? невозможно, он хочет быть всегда прав, потому что наш господин шибко умный, образование в детстве получил, видите ли, поэтому ему негоже облажаться, как простому смертному, в этом он очень похож на Веронику, они как две капли воды, вот что я тебе скажу. Кроме того, я от злости совсем не могу собраться с мыслями, несу всякую чушь и только, два предложения без мата связать не могу, ко всему цепляюсь и все путаю, потому что я такой человек, у меня кровь сразу закипает, да так, что аж заикаться начинаю от злости, не умею ломать комедию, как Деметрио, тот всегда как будто без нервов, не знаю, я предпочитаю с ним не связываться, предпочитаю обходиться без этого, правда. Но, ясное дело, он был такой серьезный, что я не мог не спросить, в конце концов, он же мне товарищ, какие уж тут шутки, но у тебя, парень, есть хоть что-то за душой, у тебя хоть что-то отложено? как ты собираешься жить без денег! Клянусь, я всерьез подумывал, что он рехнулся, не знаю, но что его действительно подкосило, так это история с тем чокнутым стариком, из-за этого нищего его накрыла хандра, потому что Деметрио навыдумывал бог весть что, вообразил, бедняга, что они друзья.
XLVIII
Вращающийся луч оставлял оранжевый след на асфальте. Грязь, скопившаяся за день, вечер и часть ночи, на секунду попадала в свет и снова погружалась в темноту. Перед уборкой район Сан-Тельмо напоминал корявую потную шкуру, поверхность со старыми струпьями, ждущую спасения. Автомобильные покрышки вспахивали черный проспект, все еще черный после полночного ливня. Рядом с ощетинившимся углом улицы Боливара дорогу перебежала тень, на секунду окрасившись в оранжевый цвет.
Из грузовика спустились двое: Деметрио и застенчивый дохляк. Негр заболел гриппом, его заменили чахоточным малым, который наблюдал за каждым движением Деметрио внимательно до тошноты, как прилежный ученик. Почтительно и въедливо он задавал короткие, подробные вопросы об уборке, скорости, графике и маршруте. Деметрио вовсе не прельщала идея кого-то обучать, и еще меньше — сбору отбросов на улицах. Он не мог удержаться от резкостей, что нисколько не смущало чахоточного. Из грузовика они вышли вдвоем, но Деметрио велел ему ждать в машине.
Спецовка Негра напоминала огромное гибкое существо, сожравшее все тело чахоточного целиком, кроме головы, которая нервно торчала наружу и постоянно вертелась. Деметрио раздраженно спросил парня, почему он не взял собственную спецовку или не попросил другую, поменьше. Тот ответил, что собственной у него нет, вернее есть, но не совсем собственная или не только собственная, просто каждую ночь он надевает одну из двух спецовок подходящего размера, имеющихся в гараже, но именно сегодня обе оказались в стирке, поэтому он надел спецовку Негра — в конце концов, она не хуже любой другой. Деметрио принял последний пакет с улицы Перу, неуклюже брошенный чахоточным, который, судя по всему, больше боролся с собой, чем с весом пакетов. Тебе наврали, лох, крикнул Деметрио, они никогда не стирают спецовки, к тому же я не знаю, нужна ли она тебе вообще, голяком ты работал бы лучше. Чахоточный сразу же засмеялся немного изумленным смехом и забрался обратно в грузовик. Деметрио увидел сточный люк и сплюнул.
Они почти доехали до проспекта Девятого июля, но Деметрио не упомянул старика с Такуари. Он думал о нем в молчании и представлял себе, как тот скрючился возле полусгнившего деревянного подъезда, терпя порывы бокового ветра с проспекта Независимости, неприметный под пальто и шляпой, похожий на странную ночную тень. Деметрио пообещал себе навестить старика, как только Негр поправится, и подумал: возможно, даже завтра. Чахоточный с трудом освободился от перчаток, положил их в бардачок рядом с перчатками Деметрио и теперь смотрел вперед пустым взглядом солдата, ожидающего приказаний. Деметрио стиснул руль, добавил скорости и, даже не повернув головы, проехал мимо бара на улице Боливара, где сонный официант расставлял за стойкой чашки и чувствовал себя чуть более одиноким, чем обычно. Когда до свалки оставалось недалеко, чахоточный пригласил Деметрио позавтракать, мы ведь заслужили, правда? сказал он. Я никогда не завтракаю, ответил Деметрио, особенно в этой робе запаршивевшего космонавта.
XLIX
Любимый,
я пишу тебе потому, что мы не видимся вот уже больше недели, и ты мне не звонишь. Я знаю, ты не должен звонить, потому что Негр может оказаться дома, но это не страшно, любимый, вспомни, один раз так уже было, и ты прикинулся, что звонишь ему. Это было так рискованно, так возбуждало! Поэтому мне кажется, тебе просто неохота мне звонить, неохота разговаривать со мной, как прежде, когда ты, помнишь, сравнивал мой голос с нежной флейтой? Негр никогда мне такого не говорит. Но теперь я не знаю, скажешь ли и ты.
Деметрио, ты отлично знаешь, если я больше не лягу с тобой в постель, ничего не случится, как-нибудь переживу, найду другого, даже не сомневайся. У меня есть характер и голова на плечах. Но чего я не могу терпеть, так это когда говорят, что любят, и ты отвечаешь, что тоже любишь, и даже очень, а потом проходят два года, два года, Деметрио! и вдруг оказывается, что все, чего ты достигла — это чувствовать себя любимой две секунды после оргазма. Что бы ты ни говорил, Деметрио, это так, я как будто слышу твои слова. Разве ты не понимаешь, что единственное, чего я не выношу — обещаний. Лучше б моим любовником был какой-нибудь бедолага, который ничего бы не говорил и пользовался мной, как надувной куклой, а я бы это знала и тоже им пользовалась. Но ты мне говорил, что любишь, и в это начинаешь верить, живешь с этим, каждый день обманываешь, стараешься быть хорошей матерью и хозяйкой, послушной женой. Мне не трудно врать. Я имею право на это и на многое другое, потому что настоящая жертва не в том, чтобы работать и приносить получку по первым числам. Не в том, чтобы убиваться на двух работах по утрам и вечерам, жертва как раз в том, чтобы отказаться от работы. Я могла выбрать другую участь. Я знаю, ты скажешь: сама виновата. Это так, ты прав, Деметрио, сама виновата, но вам не
понять, что значит хранить в себе другую жизнь, оберегать ее и учиться любить ее почти год, вы можете только представлять себе эту жизнь и прикладывать ухо к нашему животу. Что вы понимаете! Я родила своего сына и отдала ему и сказала, возьми его, вот ребенок, которого ты так хотел, возьми его, я отстрадала за двоих. Мне пришлось оставить работу на четыре месяца, еще на два после родов, и вот, только ты собираешься вернуться на работу, а эти сукины дети тебе говорят, извините, но компания и так далее. Мне заплатили две зарплаты, вот и все. Судиться слишком долго и дорого, сам знаешь, и неизвестно, чем бы это кончилось. Но в конце концов Негр получил своего ребенка, он его совсем маленького уже учил бить по мячу обеими ногами, чтобы привыкал, чтоб одна нога не была, как деревянная, смотри, какой молодец, какой умница, говорили мы. Тебе никогда не понять, что женщина чувствует после такого, и почему я тогда подумала, сама не знаю как: ну и пусть, пусть он содержит его и меня. Его и меня. Пусть содержит нас обоих и расплатится со мной за мою жертву. А теперь я даже не чувствую, чтобы обо мне кто-то заботился, обо мне или о сыне, который уже ходит в школу и не умеет бить левой так же, как его отец.Так что, сам видишь, насколько мне на все плевать. Но тебе я отдала больше, чем даже собственному мужу, и не могу стерпеть, что прошло десять дней, а тебе все равно, пусть меня хоть поезд переехал. Небось, как приспичивало, думал, не позвонить ли мне, не спросить ли, как я поживаю, кровосос ты, закоренелый окаянный холостяк.
Поэтому я тебе и пишу, я не могу так существовать целых десять дней, мне тоже нужно жить, Деметрио. Мне нужно слышать, что ты меня любишь, пусть я пошлая, что тут поделаешь. Разве ты не видишь, не так уж много мне и надо, хочу только говорить с тобой и чтобы ты меня слушал, любимый. Чтобы хоть иногда меня кто-то слушал. Я тебя люблю, я тебя хочу, ты мне нужен, без твоего голоса я быстрее состарюсь, и у меня уже не будет сил ненавидеть своего мужа и помнить, что я заслуживаю лучшего. Ты мне помог это понять. Поэтому прошу тебя не изменять своим словам, которых из тебя никто не тянул.
Люблю и жду,
Вероника.
L
Самый тяжелый чемодан, черный, с единственной ржавой ручкой, достался мне. Я тащил его молча, еще у меня был огромный рюкзак, который тянул назад, и мне приходилось всем телом помогать себе переставлять ноги и сильно наклоняться вперед, чтобы не упасть. Мама говорила, жестикулировала, отдавала распоряжения, но ее чемоданчик был совсем маленький, только с одеждой, а старик, хоть и окреп немного, и руки его снова напоминали пару поленьев, нес только два средних чемодана, подаренных нам соседями, а за собой тащил что-то вроде сундука, который даже мама смогла поднять, когда мы собирались на станцию — я был самый сильный. В это не верилось. Я смотрел на маму и отца — он хрипло дышал и смотрел в пустоту, как будто хотел разглядеть что-то в будущем, а меня переполняли силы и одновременно какая-то растерянность, прежде мне незнакомая, я думал: значит, теперь я самый сильный, и прибавлял шагу, и сжимал шершавую ручку чемодана крепче, но с большим страхом.
Мы ждали поезда, сидя на перронной скамейке, ели яблоки и не разговаривали. Народу было мало. Не знаю, почему, я запомнил малыша, который играл с коллекционной машинкой, из тех, что похожи на машины мафиози или на старинные такси, что-то в этом роде — я ее запомнил, потому что у меня была такая же, с очень высокой крышей, она мне нравилась, эти машины встречались только в кино, но не в жизни; мальчонка, бедняга, играл один, мать на него даже не глядела, но он вел себя очень тихо. Вдруг машинка выскользнула у него из рук и скатилась на пути, упав как раз между рельсами; мальчонка обалдело замер, словно ждал, что кто-нибудь ее достанет, он посмотрел на меня, и я ему улыбнулся, но делать ничего не стал, как обычно поступают взрослые с детьми, а малыш стоял, словно в изумлении, и ждал, и как раз в это время раздался громкий звук, похожий на звук флейты, я увидел локомотив, раздался шум. Малыш еще немного приблизился к рельсам, было ясно, что он раздумывает, тут я, конечно, собрался встать и предупредить сеньору, которая продолжала разговаривать с другой сеньорой, и уже почти встал, но не пришлось, потому что малыш сам остановился, догадавшись, что ничего не выйдет, и покорно смотрел на черную машинку в последний раз, пока махина локомотива не разнесла ее так, что даже осколки не брызнули, просто — раз! и она исчезла. Обернувшись, мальчонка глянул на меня искоса, будто с упреком, а потом ушел со своей матерью. Поезд был длинный, старый, с желтым дизельным локомотивом, но меня он разочаровал, я ожидал увидеть паровоз с трубой, весь в дыму. А этот был какой-то урод. Немытые окна в вагонах, внутри виднелись игрушечные кроватки с лесенками, позади них — проход. Сколько нам ехать? спросил я маму, но за нее ответил старик: полтора дня, оставь мать в покое, она устала; так и было, она сидела на скамейке сгорбившись и опустив голову, смотрела на платформу, в разношенном свитере, лохматая, старая, такая же старая, как отец. Полтора дня! Выходит, тридцать шесть часов, что ли? поэтому и нужны кровати, но как же далеко столица, и кто уместится на этих досках? уж точно не отец. До станции мы ехали на автобусе, единственным возможным способом, но ехать на автобусе до столицы слишком дорого, сказала мама, да и вещи наши в нем бы не уместились, но так или иначе, я все равно предпочитал поезд: мне рассказывали, что в нем можно ходить по вагонам, что на площадках между вагонами трясет вовсю, что иногда поезда останавливаются, чтобы отдохнуть и остынуть, и тогда можно смотреть вокруг и слушать тишину, на автобусе так не получится. Было прохладно. Солнце освещало только часть платформы, и свободных скамеек там не осталось. Из поезда начали выходить люди, они спускались на платформу и без любопытства, устало смотрели по сторонам. Мама вдруг встрепенулась, вставайте, пошли, отец подал мне знак, и я снова подхватил черный чемодан. Ладони горели, пальцы не сгибались. Мы шли вдоль поезда в поисках нашего вагона, который был почти в конце, давай, Деметрио, не отставай, кричал мне старик, но я смотрел в окна — из некоторых высовывались головы, из некоторых устало свешивались руки, похожие на пустые рукава, я то и дело отвлекался и бегом догонял родителей, но тут же снова отставал. Странно было видеть человека, который, дойдя до своего купе, растянул на окне мятое влажное полотенце, и я сообразил, что в других вагонах были такие же полотенца. Мы нашли наш вагон и, поднимаясь по металлическим ступеням, я заметил желтые: буквы, нарисованные на стальном боку дрожащего локомотива: «Южная звезда». Мы вошли в вагон, старик — спиной, подтягивая рукой маму. Вскоре прозвучал гудок, мне он показался уже не флейтой, а инструментом с более печальным голосом. Что, что ты говоришь? спросил отец, я переспросил, он сказал: от пыли, сынок, полотенца нужны от пыли!