Барилоче
Шрифт:
Позади домишки несколько сосен тянули в приветствии тысячи тонких ветвей. Пропорции коробки и домика, вертикальная уравновешенность стволов и параллельные крепежные балки стен, изгибы озера и пролегающие в цветах тропинки упоенно вели между собой геометрический диалог. Снопы света равномерно распределяли тень.
Деметрио рассмотрел прореху в верхнем левом углу. Похоже на укус Бога. Деметрио запустил руку в коробку и высыпал на стол пригоршню деталей. Сложив пальцы щепотью, он надавил на глаза, потом убрал пальцы, но глаз не открыл. Сквозь веки он все еще видел домишко, перепутанные с озером тропинки, вспыхивающие фрагменты пейзажа. Он снова посмотрел на картину. Выбрал наугад одну деталь, прикинул ее оттенок и попробовал найти для нее место — удалось. Так-так. Осталось совсем немного. Попробовал другую — нет. Он встал и поглядел в окно — на улице никого не было. Жить в Чакарите было непривычно. Ночь давила всем своим весом, всей странной тишиной, так не похожей на все, что происходило здесь целый день: беготня, автобусы, разговоры, работающие магазины и продавцы гаррапиньяды[2] на каждом углу. Когда-то, уже давно, он жил в Ланусе[3], где соседи были либо друзьями,
Он отвел взгляд от улицы и, стоя над столом, осмотрел картину с домишкой. Потом тряхнул головой. Протянув руки, он почувствовал прилив энергии и неожиданную ясность в голове, как будто ему поменяли режим дня. Он вернулся к столу: в небе не хватало самого важного куска.
VI
Пока они отдыхали, сидя на краю тротуара, Деметрио распотрошил один пакет. Он был приоткрыт, из него чем-то пахло, то ли горьким, то ли гнилым. Деметрио без отвращения запустил в него два пальца и покопался внутри. В пакете виднелось несколько зеленых бутылок и куски порубленного или изжеванного собакой мяса; все было забрызгано чем-то молочным. Деметрио с досадой отбросил пакет. Это была еще одна привычка, которую Негр не мог понять, но молча терпел. Иногда Деметрио проявлял к отбросам определенное безразличие, почти игнорировал их, а иногда он приходил какой-то не такой, подозрительно спокойный, и тогда дотошно копался в пакетах. Вдруг Деметрио замер, сунул руку поглубже и сосредоточился на чем-то внутри. Негр молчал, он знал, что Деметрио это сделает, и был готов. Вытаскивая что-то из пакета, Деметрио покосился на Негра и вытянул правую руку. Негр напряг шею и увидел на перчатке Деметрио рыжеволосую головку, безрукий торс и левую ногу — уже потерявшие цвет, эти фрагменты вызывали в душе какое-то старомодное умиление. Остальных фрагментов не было, по крайней мере, в этом пакете, и вряд ли имело смысл искать их в других пакетах. Деметрио прошептал: понимаешь, Негр, ты понимаешь. Негр посмотрел на голову, ножку, крошечный торс, потом посмотрел Деметрио в глаза, полагая, что такая форма согласия будет самой правильной. Деметрио подобрал пару апельсиновых корок, завернул в них фрагменты куклы и бережно положил обратно в пакет. Они позавтракали (Деметрио так и молчал), и утро пошло своим чередом.
Смесь голода и сонливости создавала странный мягкий привкус во рту, который чувствуешь, когда сглатываешь слюну. Деметрио возвращался домой. Сам того не заметив, он вышел на две остановки раньше. Когда он добрался до железнодорожной станции и увидел слева кладбище Чакарита, застывшее и несокрушимое, ему показалось, что пройдено недостаточно, что эта картина возникла слишком скоро, и надо было выйти из автобуса намного раньше, а то и вообще проделать весь путь пешком. Он понаблюдал, как люди выплескиваются из метро «Федерико Лакросе»: исторгнутые на улицу станционной глоткой, они продолжали путь под открытым небом. На секунду Деметрио ощутил потребность спуститься по лестницам, углубиться под землю, обойти весь квартал под улицами, но он пошел дальше и завернул за угол, не доходя до станции. Ноги и веки одинаково отяжелели. Взглянув на часы, он порадовался, что еще рано.
Днем он просыпался дважды. Один раз сходил в туалет, второй раз просто открыл глаза. Смотреть в окно не хотелось. Он сел к столу в гостиной и внимательно осмотрел детали пазла. Оставшиеся фрагменты озера казались простыми, Деметрио за них не волновался. Его беспокоила только дыра в небе. Он разложил пригоршню деталей и стал перебирать их указательным пальцем, одну за другой, высматривая наиболее подходящую. Цветы были еще не закончены, но Деметрио осмотрел их, понюхал, прикоснулся к лепесткам. Ему хотелось погоняться за кошками, но, убедившись в их прыткости, он скоро сдался. Воздух наполнял его дыхание ароматом и делал его почти осязаемым. Он закрыл глаза, услышал зовущий голос и засомневался: пойти на зов или скрыться. Вдруг он бросился бежать, упал в поле, ведущем к деревне, перепачкал колени и руки; он чувствовал близость безмятежного озера и слышал, как далекий голос устало повторяет имя, которое он так не любил.
VII
В то утро, дождливое, с порывистым ветром, уборка превратилась во что-то странное. Бег минут, мытый гудрон проспекта Независимости, покорность мусорного пластика, готового, казалось, помочь себя поднять и уложить, вместо того чтобы оттягивать руки, — все вокруг разворачивалось и дышало по-другому. Что касается грузовика, он и в самом деле был другой: старый механики в гараже разобрали, и похоже, на несколько дней. Автомобильные покрышки вспахивали сырую грязь на узенькой Дефенсе — улице бестолковой и неудобной. Уборка мусора в последнюю смену имеет одно преимущество, думал Деметрио: наблюдаешь зарождение дня, начало всего, что создает каркас так называемого рабочего дня, тех часов, которые Деметрио мог лишь подсмотреть, пока возвращался на автобусе от горы-прародительницы отбросов в центр города или ждал девяносто третьего, чтобы доехать до Чакариты, проглотить свой обед и броситься спать, как одержимый.
Где-то около шести они увидели мальчишку — он рылся в мусоре, несмотря на моросивший ему на плечи серенький дождик. Негр спросил, нет ли у него отца или старшего брата, чтобы помочь, и вообще, как он собирается заниматься этим в такую рань, один? Мне никто не указ, какое ваше дело, один я, не один, вы что, видите больше, чем я, вы старик, а я, когда вырасту, ограблю банк и уеду далеко-далеко, где пляжи и солнце весь год. Слушай, парень, пойдем-ка
лучше с нами, что-нибудь слопаем и выпьем кофейку с молоком, ядрена мать! Они посадили его за столик в баре на улице Боливара, Коротышка взглянул на них с удивлением и поднял в приветствии первый опустошенный за день стакан. Слышь, парень, принеси мальцу кофейку и рогалик, что ли. Рогалик и сандвич, если он хочет. Это ваш сын? Какой еще сын, дурья башка, ты думаешь, я подниму ни свет ни заря сына, чтоб копался в говне вместе с отцом? Ладно, помолчи, сделай милость, и заруби себе на носу: мои дети живут скромно, что правда, то правда, но в чистоте. Ты ведь будешь сандвич с ветчиной или с сыром? Мальчишка сдержанно кивнул, давая понять, что в курсе, как противоестественно выглядят милости в Сан-Тельмо в семь часов утра. И в какой-то мере — Деметрио это чувствовал — мальчишка был прав: Негр не столько хотел накормить начинающего старьевщика, сколько заглушить безотчетный страх, таившийся в некрасивых лицах его сыновей и в его собственном.По пути на свалку они не обмолвились ни словом. Негр вел машину, Деметрио считал капли на стекле. Новый грузовик звучал безукоризненно, ехал бодро и, возможно, был намного лучше древнего «мерседеса», уже снятого с производства и прослужившего им столько времени, но казался слишком чужим, чтобы питать к нему добрые чувства. Деметрио посмотрел на Негра — тот был бледен до зелени. Слушай, Негр, ты правильно поступил, что отвесил сопляку пинка, какого дьявола, не хватало чтобы, после того как ты его накормил, он спер у тебя бумажник, Негр, не трави себе душу. Негр был бледен до зелени.
Они заглушили тихий мотор нового грузовика и вышли. Дождик продолжал сыпать мельчайшими каплями, неспособными промочить флюоресцирующие спецовки. Диспетчер сказал: минутку. Когда другой такой же грузовик развернулся и отправился в гараж, диспетчер подал им знак, они опять завели мотор и подъехали к огромной огороженной пропасти, чтобы выгрузить сотни килограммов отбросов, едва ли способных насытить прожорливую смердящую глотку. Прежде чем расстаться с Негром, Деметрио открыл бардачок и достал два бесформенных комка грубой кожи с вертикальными молниями по бокам. Это что за дрянь, Деметрио? Деметрио поднес сапоги к лицу Негра, чтобы тот смог их рассмотреть. Негр пожал плечами.
VIII
Вопреки своему обыкновению он принял душ до ужина. Пока вода очищала поры, он стоял, закрыв глаза, и слушал монотонное, молитвенное бормотание струек на кафельных плитках. Намыливаясь, он внимательно осмотрел свое тело: волос стало больше, чем несколько лет назад, но кожа выглядела более беззащитной, не такой здоровой; бедра сохранили трапециевидную форму и убедительный объем; воодушевившись, он посмотрел выше и увидел пах, похожий на темные заросли кустарника, из которых свисал вялый член, скукоженный, как смущенный зверек или странная обездвиженная личинка. Из чистого самолюбия он слегка его потряс и дождался неохотной реакции. Потом устало закрыл кран и вытерся.
Вместо того чтобы сразу поужинать, он остановился у окна и сосредоточенно попробовал хоть частично вернуть необъяснимое ощущение благополучия, владевшее им до сна, ленивое удовлетворение, настраивающее на добродушный лад, когда радуют самые обычные вещи: есть, спать, мочиться — а плохое утреннее настроение кажется ерундой. В какой-то момент реальность ознобом напомнила о себе. Он пошел на кухню и принялся есть, размеренно и равнодушно. Вернувшись в комнату, взял сапоги из поношенной черной кожи и натер их гуталином, представляя себе, что трет спину уставшего жеребца — казалось, он слышал, как кожа утоляет жажду, вытягивает из черной субстанции влагу и пропитывается ею насквозь. Полюбовавшись блестящим слоем косметики на истертой коже, он решил, что это знак судьбы. Бережно натянул на себя сапоги, почувствовал их бесформенную заскорузлость. Войдя в комнату, он сел перед домишкой, озером и тропинками. Потянулся, придвинул фрагмент облаков, букет белого газа причудливой формы, который предстояло вписать в огромное небо. Прикинул, откуда могли взяться далекие блики Науэль-Уапи и тени на двери домика, и убедился, что был прав: через равные промежутки времени его действительно звал настойчивый, далекий голос, а сам он прятался за стволом дерева (не лумы), пахнувшего временем. Сколько раз он бродил по воде в черных резиновых сапогах, сколько раз его миновала мрачно предсказанная пневмония, к явной досаде вечно насупленных бровей. Рубка хвороста всегда служила поводом получить свободу, топор покоился у него на плече, словно разрешал себя пожалеть, и его острие по одну сторону затылка сладкой щекоткой напоминало о неизбежности рока. Тот самый топор, столько раз служивший знаком для рыжей девушки, огненной красавицы с беспощадной улыбкой, тихони, обладающей особым даром ускользать, но, как все огненные существа, чудовищно любопытной; удивление, которым он пользовался, чтобы пофорсить своим топором, подавляя спазмы желания. В оркестровом гвалте птиц монотонный, зовущий голос обычно смолкал, затерявшись в какой-нибудь глупой детали.
IX
Она была изумительно красива и старше меня. Одевалась, как все местные, то есть максимально скрывала тело. Жила она недалеко, но для меня этот участок земли, иногда превращавшейся в непролазную грязь, был связан с целым ритуалом, с дорогой, которую так просто не пройдешь. Я всегда отправлялся в путь в страшном смятении, посреди дороги сворачивал, обманывая себя, подходил к Науэль, бросал в воду камни и думал, что нет никакой необходимости так страдать, что лучше вернуться домой, а потом, сам не заметив как, снова оказывался на земляной тропинке с колотившимся под курткой сердцем. Но я не обращал внимания на сердце и шел, представляя себе сладострастные сцены, которые путал с самой что ни на есть целомудренной любовью. И вдруг — раз! — заставал ее одну, сидящей на каком-нибудь бревне, мою рыжую богиню. Я махал ей рукой или, как идиот, топором, будто для того, чтобы нарубить хворост, нужно было тащиться куда-то дальше выгона, окружавшего наш дом. Не знаю, понимала ли она это или действительно всегда витала в облаках, но махала мне в ответ и ждала, пока я, как зачарованный, брел в ее сторону. Весной или когда отпускали холода, мы бродили по горам, и каждый раз перед подъемом я спрашивал себя, хватит ли когда-нибудь у меня, горе-ловеласа, храбрости обнять ее за талию и поцеловать наконец без всяких страхов.