Бар «Безнадега»
Шрифт:
Мелкую с места почти сносит. Она виснет на родителях, смеется, а я продолжаю петь, хотя хочется швырнуть микрофон в голову матери. Она, как каменная, как не живая, нет в ответных объятьях радости, ласки, нежности, там вообще ничего нет. Она смотрит на Дашку скорее немного удивленно, как будто не понимает, что тут делает. К счастью, Лебедева ничего не замечает.
Я допеваю песню до конца, киваю парням, чтобы продолжали играть, и иду к Гаду, с детским ехидством отмечая, что две отбитые строят ему глазки.
– Что с ними не так?
– скрещиваю руки
– Я прочистил им мозги на время, Эли, но не могу внушить любовь, если они не помнят, что это такое, - у него извиняющийся тон, на бывших фанатиков он смотрит почти так же, как я: с плохо скрываемым желанием придушить.
– Уведи их, пожалуйста, через час, - прошу, растирая лицо.
– Уведу, - кажется, что Волков испытывает в этот момент что-то близкое к облегчению. – Мара за тебя волнуется.
– Не надо, - качаю головой. – Я позвоню ей… как смогу говорить о том, что случилось. Сейчас не могу, - я трясу головой, ощущаю, как стискивает грудь, и почти бегу назад на сцену.
Через час Волков, как и обещал, уводит невменяемых Дашкиных родителей, еще через час юная верховная режет торт, куклы Барби с поджатыми губами теряют пафос и напыщенность и скачут на сцене, заигрывая с моими парнями, Дашка крутит задницей возле сцены вместе с Тирой и мальчишкой из-за ее столика. Мальчишка не отходит от Лебедевой ни на шаг, как преданный пес, Данеш потягивает вино, Мизуки о чем-то трещит с Вэлом, Вискарь сидит на крышке пианино.
А мне тошно.
Зарецкий! Мы уже торт порезали, слышишь?! Вкусный торт!
Ничего. Все еще ничего.
«Безнадега» гудит почти до рассвета, разъезжаются все к пяти утра. Дашка, сонная и немного пьяная, прижимает к себе Вискаря и гору пакетов, обнимает меня у входа.
– Спасибо, Эли, - шепчет мне на ухо, стискивая до хруста в ребрах.
– За что? – удивленно смотрю на мелкую.
– За родителей, за «Безнадегу», за все это, за то, что пела сегодня. Ты потрясающе поешь.
Я краснею до кончиков ушей, улыбаюсь, прижимаю ее к себе, вдыхая запах.
Я. Краснею.
Трэш.
– Глупостей не говори, - шепчу в ответ. – Сбрось сообщение, когда доберешься до дома.
– Ты уверена? – спрашивает девчонка, отстраняясь.
– Да. Я хочу остаться здесь, - улыбаюсь ободряюще. Помогаю ей сесть в машину, где уже ждут Мизуки и Данеш, захлопываю дверцу, а потом возвращаюсь в бар, прячусь в кабинете Аарона с бутылкой вина. Опять забираюсь с ногами в его кресло, вслушиваюсь в звуки бара.
Тянет, ноет и колет что-то глубоко внутри, воет ад, завязывая жилы в узел, скручивая вены, наполняя голову бессвязными глупыми мыслями и воспоминаниями: голос, взгляд, прикосновения.
Я так скучаю. Пью, дышу через боль и стараюсь верить. Тишина давит на плечи и голову, заворачивает в себя удушливым коконом. Мне плохо, хуже, чем было, почему-то именно сегодня.
– Где ты, Зарецкий? – спрашиваю, когда понимаю, что больше не могу молчать, что в тишине совсем тошно, что, если не буду с ним говорить, свихнусь.
– Ты все пропустил! Вообще все! –
Очередной глоток, взгляд перебегает с полки на полку, с книги на книгу, с дивана на стол и обратно, пальцы ведут по трещинам на столе.
– А родители у нее полные уроды. Их не лечить, их прибить надо, но… может, они еще научатся? Вспомнят про дочь? Хорошо, что ничего не испортили сегодня. Я их учителя грохнула, знаешь? И не жалею! Квартиру в порядок приведут, она пригодится Дашке, когда мелкая поступит. Она обязательно поступит.
Я снова прикладываюсь к горлышку, делаю огромный глоток, почему-то сегодня хочется именно вина. И шоколада, но шоколада нет, только остатки торта.
– А ты про нее помнишь? Аарон, ей восемнадцать сегодня! Восемнадцать! Где ты? – я не плачу, но на грани. Боль такая, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. – «Безнадега» без тебя стала «Надегой», Вэл волнуется, Вискарь скучает. Зарецкий!
Я делаю еще глоток и запускаю тарелку с тортом в стену от бессилия, потому что ничего не слышу в ответ, ничего не чувствую, кажется, что перестала даже ощущать «Безнадегу». Помогает не сильно, хочется разнести вообще все. Но сил нет, сдуваюсь очень быстро.
– Саныч обещал мне разговор, он знает… Почувствовал пса. Намекнул, что с этим надо что-то делать. Сэм приходил. Ты знаешь? Зарецкий!
Еще один глоток, и я опять роняю голову на руки, запускаю пальцы в волосы, дергаю с силой, кусаю губы до крови, чтобы не разораться.
– Зарецкий, вернись ко мне!
Тишина.
В стену летит бутылка с остатками вина, а я закрываю лицо руками, в надежде удержать слезы, дышу громко и рвано. Очень-очень плохо.
– Сломал меня, испортил и бросил. Зарецкий!
– Не надо громить мой кабинет, Громова. – слышу над ухом, а потом чувствую, как падший поднимает меня на руки. Я вскидываю голову так резко, что вмазываюсь макушкой в его подбородок. Заросший, осунувшийся подбородок. Аарон морщится. Привычно, нереально. – Прости, что оставил, - улыбается он, коротко, так знакомо, что дыхание перехватывает. Я вообще дышать разучилась. Замираю, застываю, каменею, могу только смотреть и за плечи цепляться. – Что не успел на восемнадцатилетие Лебедевой тоже прости. Спасибо, что ждала.
В графитовых глазах столько всего намешано, что я почти захлебываюсь, впитываю в себя эти эмоции, слова, прикосновения.
– Дебила кусок, - бормочу в ответ чужим, придушенным голосом, перед глазами все плывет, сознание пытается ускользнуть. – Кажется, я сейчас в обморок упаду, - говорю и тянусь к нему губами, забираюсь руками под измятую изорванную рубашку, седлаю его бедра. – Скучала по тебе, - отрываюсь от него на миг и снова целую, растекаясь от вкуса, запаха, жадных касаний. – Люблю тебя.