Аномалия
Шрифт:
Этот день был до зубовного скрежета похож на большинство моих дней в Особняке. Очередной срез в другой уголок планеты, очередная перепалка с Шейном, очередной тяжелый взгляд от Женевьевы и очередной отчет для Анджелы. Очередная проваленная попытка подружиться с Наной.
И все-таки он стал особенным, и внезапное осознание этого привело меня в полнейший ужас.
Потому что я вспомнила про бутерброд с арахисовым маслом, так и оставшийся лежать на полу возле кабинета Анджелы Боттичелли.
Кнопки и бархат
В Большом Кабинете мы собирались раз в несколько недель для того, чтобы, как выражался Дмитрий, «подводить итоги». Мы обсуждали каждый обнаруженный срез и морщили лбы
Сам Кабинет выглядел так, словно на дворе все еще стоял девятнадцатый век, и люди умели жить в роскошных интерьерах. Нас окружало красное дерево с эмалевой инкрустацией, бордовая драпировка стен углубляла таинственный полумрак, акцентируя внимание на очередном островке коллекции вездесущих репродукций – нескольких не самых известных картин Рембрандта.
На большой стене висела карта, отражающая политическое состояние нашей планеты в середине позапрошлого века. Анджела великодушно позволила фиксировать на ней наши рекорды по срезам с помощью цветных канцелярских кнопок. Две мои – синенькие – располагались на территории Австро-Венгерской Империи и Сегуната Токугава. Зеленые кнопки Оскара и желтые Шейна были разбросаны по Европе. Красные кнопки Женевьевы едва покидали пределы восточной ее части.
Я старалась не смотреть на карту подолгу, хоть она и была безумно красивой, – чтобы не питать собственное тщеславие и не вызывать лишних эмоций у Шейна и Женевьевы. Оскару было не до нашего негласного соперничества, он даже в дискуссиях особо не участвовал, делая быстрые зарисовки у себя в блокноте.
– Думаю, в этом нет никакого смысла. – Шейн почти что с брезгливостью отодвинул от себя стопку бумаг: последние полчаса мы изрисовывали карту Европы линиями срезов в надежде, что получившийся рисунок укажет на потенциальные направления в будущем. – Все равно будем нащупывать эмпирически, когда Анджела махнет платочком.
Анджела платочком не махала, но решала, когда нам выходить охотиться на новые маршруты.
– Даже эмпирический подход можно использовать с умом, – возразила Женевьева, почти не открывая рта. Оскар рисовал ее портрет, и, заметив это, она старалась не шевелиться.
– Зануда.
Шейн откинулся на спинку кресла таким резким движением, что следом я ожидала как минимум закинутых на стол ног. Но нет, мы все здесь были приличные.
– Вы высказали очень интересную теорию, – напомнила Нана, пытаясь вернуть нас к цели собрания. – Если окажется, что по уже обнаруженным срезам можно определять новые возможности, это будет большой прорыв.
Она оглядела всех с такой надеждой, что мне стало ее жаль. Нана старательно исполняла поручение Дмитрия, инициируя такие собрания и пытаясь сподвигнуть нас на исследования наших способностей. И даже через ее непроницаемую маску спокойствия и собранности я видела, с каким трудом ей дается модерирование сборища четверых аморфных, немотивированных и откровенно скучающих людей. Ни жарких дискуссий, ни горячих споров в Большом Кабинете никогда не случалось. Иногда кого-то из нас осеняло очередное предположение о том, как работают пространственные аномалии. Но мы быстро сдувались под натиском кучи противоречивых данных, по которым даже нельзя было сказать, подтверждают они наши идеи или опровергают их. Все неизменно скатывалось в абсурд, полный шуток, смешных лишь в пределах Кабинета. А Шейн вдобавок заводился, злясь из-за потраченного впустую времени.
– Нана, – сказал он, склонив голову набок и применив одну из своих самых подлых в плане очаровательности улыбок. – Давай ты просто отпустишь нас, а наверх передашь, что в ходе исследований мы определили, что метро Варшавы проклято, и это направление
стоит забыть навсегда.Мы с Женевьевой одновременно кашлянули, пряча смешки, столкнулись взглядами – и тут же отвернулись в разные стороны. Оскар тоже оторвался от рисования, хоть его Шейн в свои сложные отношения с Варшавой особо не посвящал. Нана же выглядела так, словно ее маска спокойствия вот-вот треснет, и она расплачется. Я могла представить, что она чувствует: хрупкий контроль над ситуацией выскальзывал из ее пальцев, и очередное собрание грозило перерасти в балаган.
– Сегодня просто неподходящий день для дискуссии, – примирительно сказала я. – Давайте запомним, на чем мы остановились, и продолжим в следующий раз?
Нана посмотрела на меня, как мне показалось, с благодарностью. Мое предложение было ее спасением от необходимости вступать в открытую конфронтацию с Шейном.
– Хорошо. – Она закрыла блокнот и воткнула ручку в спираль. – Я сообщу вам о следующем собрании.
– Ты должен извиниться, – сказала Женевьева Шейну, когда дверь за Наной закрылась. – Ведешь себя с ней, как последний придурок.
– Ничего не могу поделать, – кисло ухмыльнулся Шейн. – У меня очень низкий порог толерантности к бессмыслице, а именно этим мы здесь и занимаемся. Проблема Наны лишь в том, что она понимает это – и все равно притворяется, будто все в порядке…
– Она чуть не расплакалась, – прервала я. – Было бы неплохо включить немного эмпатии. Она всего лишь выполняет поручения Дмитрия.
– Знаешь, кто еще «всего лишь выполнял поручения»? – вспыхнул Шейн. – Надзиратели в гитлеровских концлагерях.
Повисла короткая пауза.
– О господи, – покачала головой Женевьева. – Мы разбудили монстра.
– Не шевелись, пожалуйста, – тихо попросил ее Оскар, штрихуя в своем альбоме с удвоенной скоростью.
В этой компании было легко почувствовать себя пациенткой сумасшедшего дома. Шейн продолжал возмущенно распаляться в никуда, Женевьева лениво уговаривала его успокоиться, стараясь не моргать и держать подбородок достаточно высоко для Оскара. Мое присутствие на этом празднике жизни было необязательным, поэтому я отвернулась к окну и задумалась о своем.
Вскоре после разговора с Наной на лестнице я отправилась в библиотеку и отыскала там сборник сказок Финеаса Гавелла. Глупо, но, прочитав «Последние чудеса», я надеялась наладить с ней контакт. Раз – вы обсуждаете книгу, два – пьете чай на кухне, три – вместе ходите в кино, а потом начинаете дружить. Поначалу простота и гениальность плана не вызывали у меня сомнений.
Сказки были красивыми. В них нашлось место храбрым рыцарям, лесным королевам, лихим преступникам, кровожадным монстрам, пиратам, потомкам богов и чопорным английским леди. Но за несколько прочитанных историй мне не встретилась ни одна со счастливым концом. Сказки Гавелла повествовали о напрасных надеждах, о мечтах, которым не суждено сбыться, об усилиях, потраченных впустую, об ужасах настолько древних и беспощадных, что бесконечное падение в темноте казалось благом в сравнении. И, возможно, я бы не впечатлилась темным мотивом так сильно, если бы вдобавок не обнаружила на форзаце книги надпись, сделанную от руки.
Надпись была на английском, но почерк автора был настолько витиеват, что я едва разобрала слова. А когда разобрала и пережила первую волну мурашек по спине, захлопнула книгу и твердо решила вернуть ее в библиотеку, не дочитывая. А с Наной подружиться на какой-нибудь другой почве.
Надпись гласила: «Самое главное в жизни – вовремя умереть».
Когда хвост поезда скрылся в туннеле, я оказалась напротив буквы Т из выложенного сине-красной плиткой названия станции Ватерлоо. После людных мегаполисов, даже после плотно заселенной Праги, метро Амстердама казалось практически безлюдным.