Алракцитовое сердце
Шрифт:
– Сейчас этими землями правит княжеский сын, а не крестьянский; ну и как - нравится?
– возразил Голем.
– Не нравится, - признал Деян.
– Ну, если уж на то пошло... ну... Перво-наперво я б отыскал способ заключить с Бергичем мир. Чтоб люди не гибли больше ни за что ни про что. Восстановил бы все то, что за войну пожгли и поломали. Сделал бы всюду, где люди живут, хорошие дороги, чтоб ездить можно было, чтоб торговцы приезжали, и ученые люди, и лекари... Чтоб те, кто хочет, могли грамоте учиться; чтоб если вдруг большой голод, пожар, наводнение - помощь была... Только пустые слова все это, Рибен, - со вздохом заключил он.
– Мир за просто так не подпишешь, дорог за здорово живешь не проложишь: иначе давно бы не воевали и не ломали бы
– Возможно, - согласился Голем.
– Но можно же и понадеяться на лучшее.
– Что-то у тебя самого не больно-то получается, - не удержался Деян.
Голем отмахнулся:
– Я не знаю, что для меня будет лучше и на что уже надеяться; а тут иное.
Деян не стал спорить и молча ушел спать: отчего-то этот недолгий разговор окончательно испортил его и без того скверное настроение.
Улегшись под пологом, он подумал, что следует переговорить с чародеем в другой раз - и о далеком прошлом, о котором тот знал больше, чем кто бы то ни было другой, и о настоящем, в котором им предстояло встретиться с Венжаром ен'Гарбдадом, и о будущем...
Но случая не представилось.
Глава семнадцатая. Гроссмейстер
– I –
Следующие два дня пути оказались намного хуже дня первого. Дорога поднималась в гору и не становилась лучше, но Голем, худо-бедно восстановивший силы, торопил - потому они ехали с рассвета едва ли не до полуночи: он остановился только тогда, когда измученная вьючная кобыла провалилась копытом в глубокую яму и поломала ногу. Альбут выстрелом избавил животное от мучений и объявил, что дальше рисковать людьми и лошадьми отказывается. Голем, скрипя зубами, признал его правоту.
Было не до разговоров; вообще ни до чего.
С трудом заставив себя встать после короткого и тревожного сна, Деян подумал, что в первые дни после выхода из Орыжи чародей, верно, щадил его - иначе они далеко бы не ушли. Усиливающаяся c каждым часом боль в лодыжке делала изматывающую дорогу совсем невыносимой. Промучавшись до полудня, Деян вспомнил о лекарстве Харраны и без долгих колебаний воспользовался им сам; сразу стало легче, но навалилось какое-то сонное отупение. Потому от последних часов пути в памяти остались только разрозненные обрывки; даже невероятно огромная река, которая стала видна, когда они выехали на открытое пространство, с высоты показалась ему похожей на грязную ленту и совершенно не произвела впечатления...
Однако к вечеру действие лекарства ослабело ровно настолько, чтобы он все еще мог наступать на ногу - но уже мог соображать. Произошло это весьма своевременно, потому как цель изнурительного пути показалась впереди. Она рассеивала сумерки огнями сотен костров, у которых отогревалась и кашеварила оборонявшая высоты армия; встречный ветер издалека доносил густой, тяжелый запах и стук топоров: солдаты восстанавливали подмытые ливнями укрепления.
К границе огромного лагеря подъехали в открытую, не таясь. Отряд, охранявший дорогу, позволил им приблизиться, но, когда до освещенного круга оставалось полсотни шагов, взял их на прицел; офицер приказал остановиться и назвать себя.
Деян ожидал от Голема какого-нибудь впечатляющего колдовского представления, вроде того, что тот устроил в Нелове с завязыванием штыка в узел - однако на этот раз все произошло обыденно. Капитан Альбут переговорил с офицером, который оказался его знакомым, после чего ушел с ним в лагерь один. А спустя четверть часа появились четверо
мужчин, носивших черные нарукавные повязки и теплые плащи поверх обычных мундиров, и пригласили - скорее, потребовали - проследовать за собой.Капитан не вернулся: после женитьбы он со всей очевидностью потерял к своей "темной лошадке" интерес, а его люди вовсе никакого интереса к чародейским делам не имели; потому, едва оказавшись в лагере, увели лошадей и смешались с другими солдатами, подошедшими поглазеть на странную процессию.
Оглянувшись, Деян понял, что они с Големом остались вдвоем.
Конвоиры безмолвно вели их между костров и палаток, взяв в квадрат.
В Орыжи каждый год - кроме последнего - отмечали приход Старого Солнца, когда день становился равен ночи. С утра молодежь кланялась старшим и поминала предков, к полудню накрывали праздничный обед, часть которого оставляли в лесу или отдавали огню в благодарность за урожай, а на закате зажигали костры под деревьями духов на убранных полях... Глядя на развернувшийся вокруг лагерь, Деян невольно вспомнил гуляния на Старосвет: присутствовало очевидное сходство, хотя здесь все было чудовищно извращенным и преувеличенным, нездоровым, злым. Старосвет был днем, когда люди осмысляли прожитую жизнь, праздником старости и смерти - а смерть была самой сутью, предназначением и судьбой зажатой на высотах армии.
Спустя недолгое время, пройдя через плотное кольцо солдат, конвоиры вывели их на утопающие в грязи деревянные мостки, проложенные к четырем высоким и солидным с виду походным шатрам. Из одного из них вышел рослый старик в украшенном золотыми и красными нитями черном плаще и прищурился на яркий свет факелов, пытаясь лучше рассмотреть пришедших.
Еще не было сказано ни единого слова, однако Деян ни на мгновение не усомнился, кто перед ним.
– II –
Мундира гроссмейстер Венжар ен'Гарбдад не носил. Он совсем не выглядел дряхлым стариком, как можно было ожидать, учитывая его возраст: морщины не превратили лицо гроссмейстера в печеное яблоко, не согнули спины, не проредили волос и белоснежной окладистой бороды, придававшей правильным чертам его лица суровость. Он был высок ростом, широк в плечах и даже в старости оставался очень хорош собой; его, в отличие от Голема, никак невозможно было принять за простого пастуха или солдата - вся его фигура источала силу и властность. Тогда как глубокое изумление, отразившееся на его лице, показалось Деяну неискренним: Венжар ен'Гарбдад ожидал увидеть именно того, кого увидел - иначе их бы не приняли с такой поспешностью.
– Не верю глазам своим, но они не лгут мне, - велеречиво начал он, шагнув Голему навстречу.
– Рибен! Когда я молил Небеса о помощи, то не смел предположить, что надежда явится в твоем обличье...
Гроссмейстер подошел ближе - и улыбка на его лице погасла, а сам он в одно мгновенье стал как будто ниже ростом, сгорбился и постарел; словно все прожитые столетия разом навалились ему на плечи.
– Но ты пришел не затем, чтобы помочь, - заключил он упавшим голосом.
Голем молчал. Деян мог видеть только его напряженную спину.
– Все же, что бы ни привело тебя сюда, я рад тебя видеть, Бен. Не думал, что доведется.
– К гроссмейстеру ен'Гарбдаду вернулось самообладание и царственная осанка; во взгляде промелькнуло что-то теплое.
Он протянул к Голему руки - но тот не шелохнулся.
– Я тем паче не думал, что придет день, когда я буду пробираться к твоему шатру под дулами ружей, Венжар, и обнаружу тебя разряженным, точно павлин, стариком, - негромко сказал Голем. Это были его первые слова с того мгновения, как впереди показались огни солдатских костров; Деян почувствовал озноб - столь непривычно зло, угрожающе и властно прозвучал голос чародея.
– Продолжим здесь, на виду у всех, или все же пригласишь войти?