Чтение онлайн

В конце зимы Орик, посчитав, что аксакал полностью перешел на ее сторону и доверился ей, как никогда, решила окончательно покончить с Акбилек и сообщила ему о беременности дочери. Аксакал перепугался так, словно увидел перед собой вставшего на задние лапы скалящегося медведя:

— Ах! Ох!.. Брось… Брось! Ой!.. Ой!.. — только и нес.

Ну куца там ему отмахнуться! Баба заставила его поверить всем своим словам, в завершение, словно тому мало было, добила его тем, что уже и время-то наступило рожать. Аксакал растерялся, покрылся холодным потом и сжался. Мало того, что он до сих пор не избавился от чувства брезгливости к родной дочери, которое возникло в нем с самого первого дня ее возвращения, а тут на голову сваливается такая новость!

На

днях он побывал у бая Абена и еще раз подтвердил, что не отдаст Акбилек замуж за Бекболата, а уже побывал в нужном ауле и там ладненько сговорился с новым сватом. Однако из этого другого места ответного шага так и не последовало. «Ни туда никак не спихнуть и здесь о ставить нельзя, да она одна обуза», — думал он, предпочитая уже даже не называть дочь по имени. «Если она умудрилась забрюхатеть, то могла бы сбросить выродка вовремя. Он же от русского. Да что там русский, да хоть и от казаха, все равно позорище какое — родить нагулянного ребенка! — слыханное ли это дело? Что еще может быть позорнее?» — говорил он и сплевывал. Святые, ай! Как теперь избавиться от этой? Куда ее запихнуть, чтоб глаза не видели? Душат таких, что ли? Забить до смерти камнями — узнает, что он чувствует! Связать по рукам-ногам — и в воду, что тогда скажет!

Душу аксакала разъедало желчное отчаянье, ему еда не еда, сидит сиднем в сарае, воля рассыпалась песком, а тут опять притащилась его баба и говорит:

— У твоей дочки схватки!

Глаза Мамырбая налились кровью, и он захрипел: вшьJ-Гони, гони… зараза! Сгинет пусть,

греховодница!

Видеть ее не хочу, видеть ее не хочу! — только и смог он произнести.

Крик его, действительно, был недолог, зато каков! Сову днем сорвет с ветки. Этой совой и кинулась к Акбилек Уркия:

Гонит! Гонит тебя из дома! Отец! Вставай скорей! Уходи! Уходи к своему. Есть свидетели, видели, как приезжал, как уезжал. Ну что нам с тобой делать, не убиться же?.. Здесь твой послед никто не замоет. •

Невозможно и высказать, как отозвались эти слова в душе и так мучавшейся и исстрадавшейся Акбилек. И все же она собралась с духом и, с трудом переставляя ноги, поддерживая руками живот, поковыляла от родного дома.

Ве сна сугробы разрыхлила золотой лопатой, земля под ними поплыла лужами со снежным крошевом. Куда ты? Стой! Обычный вечер, суматошно блеют козлята и ягнята, бросившиеся к соскам своих мамаш, тоже, надо сказать, не молчаливых. Ералаш!

Акбилек плетется среди этого гвалта и тает, как весенний снег, добралась до изгороди, за которой Уркия суетилась среди своих овечек.

Ойбай, ай! Да куда ты? Ты что! У нас дома посторонние!

Если так, тетушка, отведи меня в сторону и там придуши, убей! Все равно я мертвая! —

зарыдала Акбилек.

Оставь, не говори так плохо, — принялась успокаивать ее Уркия, а что делать?

Взяла ее под руку и повела в стоявшую рядом покосившуюся, сплюснутую землянку Черепушки. Так звали молодые женщины жившую там старуху. Нарожала она за свою жизнь много детишек, но только один из них выжил, дожил до зрелых лет. Теперь пас табун Мамырбая. Слыла она душевной порядочной старушкой; сидела тихо у себя в крошечной и темной, как могила, комнатке и вышивала и пришивала узоры на кошмах да нити плела для всего аула. В ее жилье и приличных одеял-то нет, на земляном полу — плетенка из чия, всякая рухлядь. Уркия ввела Акбилек в эту лачугу и принялась объяснять на ухо старухе произошедшие события.

— Ойбай-и! И что теперь мне прикажешь делать?! — воскликнула Черепушка и

принялась, сгорбившись, сооружать у печки ложе из старой циновки, потертых половиков и рваных одеял, затем вышла и, вернувшись с обрезками разных тканей, принялась сшивать их в лоскутину. В это время схватки у Акбилек то стихали, то усиливались, и сидеть не в силах, и лежать невмочь, и стонет, и скулит с перекошенным лицом.

Е-ей, дорогая, ай! Потерпи, потерпи! Донышко терпения — чистое золото, доверься Фатиме, святой Фатиме, — нашептывала старуха свои заговоры, осыпала роженицу пеплом, брызгала

на нее водой и беспрестанно поглаживала ей живот. Когда схватки становились не­стерпимы, Акбилек чуть слышно, сквозь стиснутые зубы взмаливалась:

Фатима, святая Фатима!

Душеньку мою не мучь сама!

Когда Акбилек пыталась сползти на голый пол, Уркия обхватывала ее сзади и затаскивала назад. А старуха гнала ее:

Ойбай, ты-то держись в сторонке! Будешь зде сь крутиться, и тебя обвинят. А вдруг

кто-нибудь уже ищет тебя и сюда зайдет, — и выпроводила ее восвояси.

У никогда особенно не утруждавшей себя черной работой слабосильной Акбилек роды мучительны и долги. Словно кто-то то рвал тупой пилой поясницу и низ живота, то тянул на разрыв, то перекручивал и давил, тело ее горело нестерпимо и распадалось на пылающие куски. В минуты схваток каждая ее косточка ныла и крошилась, надрывались все мышцы и жилы. Кажется, все муки мира по сравнению с ее болью всего лишь чих.

Нет, нам, мужчинам, не знать, что переживает роженица. Можем только догадываться, что не напрасно женщины на сносях говорят, что шагнули одной ногой в могилу. Зависнув между жизнью и смертью, видя почти отлетевшую от нее самой душу, она только и думает: «Скорей бы умереть, чем так страдать». Вот и погибавшая Акбилек проваливалась в могилу, цепляясь взгля­дом лишь за колеблющийся свет голой лампы в пятнистом полумраке, и просит, вымаливает защиты у святой Фатимы; через мгновение душащая петля на шее тянет ее вверх, и она снова выкрикивает имя дочери Пророка, ау, Фатима!.. Рядом только старуха. В полночь, когда и взмокшая Акбилек, и старая повитуха совершенно обессилели, когда время перелилось в вечность, победоносно раздался плач младенца. Акбилек потеряла сознание…

…а когда она открыла глаза, старуха уже успела и перерезать пуповину, и запеленать ребеночка в чистые тряпки, и опрыснуть его личико, и теперь оберегала его коротенькую жизнь. Напряженно удерживая веки, Акбилек спросила осевшим голосом:

— Где ребенок?

— Вот, дорогая! Крепеньким оказался мальчиком! — ответила старуха и приподняла драную доху, в которую уложила мальчика.

— Избавься от него, мать!

— Избавлюсь, дорогая, избавлюсь! Вот выпей кое-что! — ответила старуха и, удерживая на сгибе одной руки младенца, другой протянула Акбилек щербатую, старую, желтую чашу.

Акбилек выпила прокисшее молоко и невнятно произнесла несколько слов.

Старуха вышла, прижимая к себе рваный сверток с младенцем. Вернувшись в домик, старуха заверила Акбилек, что ее ребенок сгинул навсегда. Затем она заставила для укрепления сил выпить роженицу чашечку с растопленным сливочным маслом. Выпив, Акбилек затихла и глаза ее сомкнулись.

В ту же ночь опростилась и Уркия, так долго ждавшая ребенка, родила мальчика — ненаглядного.

Закутавшись по пояс, Акбилек, не видя божьего света, провалялась в развалюхе коркембаевской старухи не одну неделю; прикармливала ее Уркия, изредка прибегала Сара, обнимет ее и поплачет. Груди Акбилек, к которым так и не прикоснулся младенец, распухли, готовы вот-вот лопнуть от переизбытка материнского молока, затем окаменели, соски разбухли, потре скались, что приносило ей новые нестерпимые, не прекращавшиеся ни на минуту боли, впала в горячку, и несколько дней она провела в лихорадке. Повидавшая на своем веку многое старуха, как могла, облегчала ее страдания, обмывала ее груди ледяной водой, обкладывала промасленными тряпочками, перетягивала как можно сильнее. Все эти усилия оказались не напрасны, молоко исчезло.

В то время, когда материнское молоко разрываю Акбилек, Уркия ходила с пустыми грудями и едва не заморила ребеночка голодом, пока не нашлась одна на днях родившая соседка, согласившаяся кормить и ее сыночка. Говорят, бывает такое, что у долго не рожавших женщин молоко так и не появляется…

Как-то днем Уркия заглянула проведать Акбилек. До этого не появлялась она целую неделю. Еще не поправившись полностью от бунта грудей, Акбилек все же нашла в себе силы приветливо пожелать счастья тетушке.