Чтение онлайн

Ты чего его развязал, дурак! — заорал бай на парня, удерживавшего ноги жеребца.

Джигит щелкнул от досады языком и кинулся под ноги коня:

Веревка оборвалась.

Что это за веревка? А ну, покажи!

Бай оглядел протянутый ему обрывок и заорал:

Чья это веревка? Дрянь! Это не наша привязь!

Придерживавший голову возбужденного жеребца работник пояснил, что нужная веревка пошла на петлю укрючного шеста — курыка, а эта веревка чабанов:

А куца делся аркан от курыка? Почему не сняли аркан с курыка? Почему все не на своем месте?

Ему ответили, что куры к захватили с собой табунщики отлавливать лошадей. Бай не успокоился, продолжая допытываться:

Кто привязал к курыку привязь?

Ему

назвали имя.

— Сукин сын

Поняв, что этому сукину сыну теперь нет жизни, парни притихли. Всем было хорошо изве стно, что так бай выражался в минуту особого гнева, влекущего за собой самые страшные последствия.

Как только бай изволил гневаться, Мамырбай поспешил в дом от греха подальше. Скрылся и подумал, что слишком мелко для такого бая, в рот которому заглядывала туча людей, вдруг так рассвирепеть из-за какой-то веревки. «Что за придирчивый тип!» — думал он, удивляясь тому, что тот высматривал каждый гвоздик.

Однако нам не стоит выискивать изъяны в характере бая Абена Матайина. Он всегда знал и знает, что делает, и все причуды его — часть его достоинств, и далеко не мелки.

Бай Абен изве стен всем, можно сказать — знаменит, при этом если надо ему что-то понять, что-то освоить, то умеет быть учеником тому, кто знает больше него, ровня среди ровни своей, а тем, кто ниже, — глава непререкаемая. Умеет и ловко дать, и скрытно взять, и строго наказать. Нет таких интриг, в которые он был бы не посвящен, потому как человек проницательный. Нет таких важных лиц ни среди русских, ни среди казахов, кто смог бы обмишурить, обойти его. Если примется обхаживать нужную важную персону, то с таким восторгом, щедростью и прилипчивостью, что непременно доведет до настоящего умопомраченья. Персона все под­пишет, со всем согласится. При этом никогда ни о чем открыто не просит, а так подведет разговор, что обхаживаемый сам предложит ему все, что надо. А что касается мелких просьб, то их высказывать бай поручает своим приближенным. На то они и вскормлены, и обучены его же выражениям: «Ради народного блага… Ради казахов… Ради сирот, стариков немощных…», выдре ссированы до неотразимой учтивости, умения тонко подмаслить. Потому как недосуг баю заниматься мелкими делами. Отдаст коротко приказ: «Это сделать так, этому сказать этак», — и все. Каждый, будь то би со своими судейскими делами или волостной чиновник со своим ми крючкотворными бумажками, стремился донести как можно скорее до него свою отточенную, отмеренную, подогретую информацию, выложить перед ним «готовое блюдо». А там решит бай, стоит ли его употребить или еще поджарить.

После завтрака особо приближенные люди вышли прогуляться и порознь потолковать кто с Мамырбаем, кто с судьей Иманбаем. Через два-три часа пришли к общему решению, суть которого заключалось в следующем:

Мамырбай расторгает свадебный договор, калым, выданный за Акбилек, возвращается свату, потому как он нынче нам враг. Акбилек более не считается невестой Бекболата, ей следует найти другое место.

Иманбай должен разлучить находящуюся под его покровительством вдову Орик с ее

двумя детьми, вывести ее из своего аула и продать Мамырбаю за шесть коров или лошадей. Одно животное передать баю Абену для зимнего забоя в знак благодарности.

Скот калыма за вдову следует разделить. Половину голов и двух детей — родственникам, какие найдутся. Вторую половину скота пусть разделят между собой ее благодетели.

Обидчик аксакала Мамырбая — Мукаш — будет наказан самим баем (какое это будет наказание, будет решено позже).

Таким образом, время, проведенное со вчерашнего вечера, не было потрачено зря, все нашло свое решение. Баю — Самим Богом дано! Говорят же: «Даст Бог — хватай, что смог».

Зря казахи за жертвенным барашком желают, чтобы клятвы сватов были вечны. О какой вечности речь, если можно вот так взять и отказаться от свата? Но все равно продолжат

клясться и желать, потому как красиво звучат клятвы и пожелания, душевно.

И далее. Разлучение матери и детей. У кого хватает духа, те еще повозмущаются: «Слезы сироток, вдовьи слезы… Справедливость нужна… Грех ведь… Бог-то есть…» Скажите, ради Аллаха, чем провинилась вдова Орик? За что страдать ее двум детишкам вдали от матери? За что до обидного нелепо умер Койтеке? Почему должны расстаться Акбилек и Бекболат — едва прикоснувшиеся губами к сливкам настоящей любви?

Где правда? Где справедливость? Где человечность? Где Бог? Где Божья кара?

Выбирайте, невинные души. Волк не думает.

Отец Стельки, сопровождавшего аксакала Мамырбая в поездке к баю, известен был тем, что пас овец и имечко имел соответствующее, собачье, — Итаяк. А его отца звали Бакыраш. А имя родителя Бакыраша никто и не помнил. Оттого и считалось, что Стелька — раб без роду без племени.

Стелька смуглый мужичишка с несколькими волосками на подбородке, руки-ноги как палки, по натуре — тряпка. Пас коней, косил траву, подносил самовар и не лез в разговор приличных людей, ожидающих, когда подадут мясо. Лет ему около сорока, но до сих пор холост. Причина проста. Болтался среди баб на кухне, вот о нем и пошла слава по аулу, как о бабе.

По возвращении из аула Абена Уркия с женщинами принялись расспрашивать Стельку:

— Что хозяин там делал? О чем говорили?

Стелька принялся обстоятельно рассказывать о том,

какое было подано жирное мясо, на казы — четыре пальца, да так много, что и не съесть. Затем со всеми подробностями поведал о смешной «брюхатой бабе». Женщины, наконец, не выдержали и разом стали его ругать:

— Вот тряпка! Орел! Мы что тебя про брюхатую бабу спрашиваем, что ли?

— Да что вы от меня хотите? Говорю, что видел… — смутился Стелька, прикрывая на всякий случай голову.

Со Стелькой не вышло. Принялись глазеть на хозяина. Если судить по его бодрому довольному голосу, то складывалось впечатление, что он провернул непременно большое дело. И уже на следующий день выяснилось, что аксакал намерен снова жениться, о чем и объявил приглашенным уважаемым мужчинам аула. Родичи высказали радость и пожелали всех благ. Намекнули, что сами давно хотели высказать ему такое пожелание, да как-то случая не было.

Возможно ли скрыть от женщин то, что слышали мужчины? Разговор этот долетел и до ушек Акбилек, вовсе и не бывавшей на людях. Ее сразу задело то, что отец не стал дожидаться даже годовщины смерти матери. Но как возразишь отцу! Стала утешать себя мыслями о том, что все обусловлено заботой о сиротах, о том, что дом без хозяйки… лишь бы порядочным человеком оказалась

новая жена. Хотя… все равно: маму не вернешь, что тут переживать особенно? К тому же, коща своя печаль на сердце, что ей — когда и на ком собирается жениться отец?

Не прошло и недели со дня этой новости, как заявились пятеро дальних родственников вдовицы Орик за калымом. Возглавлял их все тот же би Иманбай. Зарезали овцу, отведали положенное на такой церемонии черно-белое блюдо «куйрук-баур», многое, надо сказать, символизирующее. Назавтра уехали восвояси, захватив с собой трех коров, одну лошадь, одного годовалого жеребца и верблюда. А за бабой Мамырбай отправил Амира с тремя приятелями и сына Кажекена. Через два дня на третий к вечеру привезли Акбилек ее новую мать.

Аульные бабы прибрали в доме, вымели все углы, вычистили ковры, приготовили шашу — вкусную мелочь, вышли к ней навстречу, проводили к дому, провели в верхнюю комнату и с пожеланиями: «Пусть большое счастье сопутствует вам» осыпали ее монетками и сухими

сладостями.

Мачеху усадили рядом с Акбилек, села она прочно, словно и не вставала никогда с этой точки. Сара пристроилась на коленях у Акбилек, отец сидел с мужчинами на почетном месте. Бабы, таща за собой детишек, набились в дом.