Акбилек
Шрифт:
— Как живешь-поживаешь, сестренка? — первым ее поприветствовал Акберген.
— Благодаренье… — смогла чуть шевельнуть губами Акбилек.
Стало тихо.
— Желаем тебе узнать в жизни все хорошее, что обошло вашу мать! Все в руках Бога, нам остается лишь покориться Его воле. Пусть у вас все поскорее наладится как надо! — высказал свои соболезнование и пожелание Акберген и бросил взгляд на Бекболата.
Бекболат промолчал.
Акбилек промокнула скомканным шелковым платочком глаза. Бекболат молча смотрит в сторону.
К этому времени подоспела Уркия с мясным блюдом и поставила на расстеленную скатерть перед дорогими гостями. Ополоснули руки водой из ее кумгана. На блюде полбарана — с
Се сть выше и ближе к жениху Акбилек никак нельзя, чудится, что между ними кто-то уже широко развалился. Так и замерла почти у дверей. Акберген вынул свой ножичек и вопросительно глянул на Бекболата: «Нарезать?» Тот кивнул.
Для свата, примите! — произнес Акберген, желая Первому передать опаленную и проваренную до студня голову барана сидевшему в другой комнате дядюшке.
— Ойбай, кушайте сами, дорогие! Прежде жених — так уж положено, а там посмотрим! — запротестовала Уркия.
Однако, видя, что Бекболат невнятно отговаривается, как заика, она отнесла голову мужу, отщипнула ему на зубок и вернула на место. Уселись вокруг скатерти вчетвером и принялись е сть. Уркия, посматривая на Акбилек, все повторяла:
— Дорогая! Садись ближе! Что ты так смущаешься перед Бекболатом. Зде сь ближе, чем он, тебе человека нет. Душа поет, милая, правда? Так поет, так радостно, так ведь?
Акбилек робко и покорно колыхнулась, якобы сдвинулась, ничуть не приблизившись ни к аппетитной баранине, ни к желанному Бекболату.
— Вот так и следует вам сидеть рядышком, бок о бок! Никого из старших нет, перед кем следует стыдиться своих чувств, — поощрил и Акберген.
Понимая, что эти двое не отстанут, Акбилек еще подвинулась, и так отчаянно, что краешек подола ее расшитого чапана коснулся колена Бекболата.
«Угощайтесь, кушайте», — о чем еще говорить за дастарханом? Молчание понятно: приступив к мясу, немели даже такие болтуны, как Алдеке, что же требовать от скрытно приехавшего, таившегося Бекболата. Все чинно, благопристойно, все учтивы, внимательны, проникнуты глубоким уважением к сотрапезнику, ну дальше некуца! Ты, наверное, решил, что они мясо едят? Заблуждаешься, все они вкушают нечто, известное как «довольство». Странное это блюдо: не сыт, не бит и прячешь стыд, а доволен.
Бекболат краешком глаза поглядывает на невесту. Видит — Акбилек стала еще краше, исчезла девчачья угловатость, плечиками округлилась, светится вся. Сердце хвастливо забилось, улыбка прячется под усами, какая у него суженая! Акбилек робеет немножечко, щеки раскраснелись. Смущает и то, что пальцы его напоминают ей руки Черноуса, куда же дальше — срам, да и только. Надсадные воспоминания о днях в ущелье тревожили ее, как назойливые осенние мухи. Понятно, Бекболату не дано о них и догадаться. «А вдруг почувствует?» — обе спокоенная Акбилек, приглаживая прядь волос, слегка откинулась и посмотрела на Бекболата; взгляды встретились. Его глаза говорили: «Люблю только тебя». Даже в сумерках в пытливых очах угадывалась негасимая нежность, опрокидывающая в обморок. И глаза Акбилек отвечали: «И я готова отдать тебе всю себя». Как в ее черных зрачках не вспыхнуть огоньку любви, словно искре от удара огнива об кремень. И свет негасимой любви переполнил обоих…
После застолья Уркия повела с собой жениха и невесту к двери и с прибаутками выпроводила их. Оставалось только дойти до погруженного в темень дома Акбилек. Но не успели влюбленные пройти и сараи, как ноги стали у них путаться. Шаг ступить нельзя, встали. Ладонь любящего легла на талию любящей. Акбилек с вызовом запрокинула голову, вовсю сияет полная луна. «Желаешь целовать — целуй!» — говорили, улыбаясь, звезды с небес. И когда клинкам подобные усы коснулись ее медовых губ… нет, не в силах
мы обрисовать всю картину лучше, чем поэт Абай:Горячее дыхание,
Плеч касание,
Перст замирание,
Неясное желание,
Лиц мерцание,
Беззвучное лобзание,
Опьяненье…
О чем говорят двое пылающих страстью влюбленных на узкой кровати, в чем убеждают друг друга? Не мы пишем — они, до самого рассвета перешептываются: «шу-шу», этот шепот — перо, строчащее роман, чувств море — чернила, ласк небо — бумага…
Но не станем, как старые приживалки, прислушиваться в темной комнате к этому шепоту, потом сами у них спросите, о чем они шептались, если скажут. Что бы там ни произошло, чуть свет Бекболат был уже в седле. Акбилек рядом у стремени, кутается в чапан и желает счастливого пути.
После краткой встречи с Бекболатом то ска стала окончательно терять злую остроту. Понятно: то, что волнует сейчас, — важнее важного. Только и думала о том, что есть в ее жизни, и о том, что будет. Мечталось о как можно скором возвращении Бекболата, без него жизнь теряла краски, все черно-белое… Прощаясь, так и не смогла, смущаясь, сказать ему об этом.
В один из дней подступила тошнота… и на сердце угнездилось беспокойство, и все тут. Тянет попробовать птичьи яйца. Поражается сама себе. Неужели как у беременных? Уркия слышала от брюхатых баб и рассказывала ей об их странном вкусе. Все — и долгое лежание в постели, и поиски яиц, и изменившееся поведение — указывало на то, что Акбилек носит в себе ребеночка. После ночи с Бекболатом прошло всего пять дней. Акбилек пожаловалась на свое недомогание Уркие, та подтвердила ее догадку:
Боюсь, дорогая, ты затяжелела.
Оставь, тетушка. Как я могла затяжелеть?
— Кто его знает.
— Ведь только-только?..
— Откуда мне-то…
— Разве сразу сказывается?
— Когда не один месяц.
— Значит, это случилось раньше…
— Если так, позора не оберешься…
С каждым днем Акбилек все больше убеждалась в своей беременности. И голенища сапожек ей стали узки, и живот округлился… Новые переживания, новые страдания. Не замужем ведь. И никому не скажешь, что была с женихом. К тому же, как посмотреть: от него ли… и что же ей делать… Секретничанья с тетушкой умножились. Стали искать спо соб избавиться от плода. Уркия принялась выспрашивать у всяких полумертвых старух о том, как вызывают выкидыш. Такое оказалось возможным при сильном испуге, при падении, при резком движении. Попробовала Уркия испугать Акбилек, выскочив перед ней из темного угла: «Ап!», заставляла прыгать, скакать, толкала в живот. Без пользы. Акбилек только совершенно потеряла аппетит. Слабость в ногах, рвота усилились. Все так и тянулось, пока однажды Уркия не произнесла:
— Знаешь, светик мой, ау! Мне кажется, и я беременна, стал мне противен вкус вареного лука, тошнит, выворачивает… И запахи…
— Тебе что! Ты ребеночка хочешь… Хочешь посмеяться надо мной, мало мне… — ответила Акбилек.
— Да что ты, милая, ау! Стану ли я!
Уркия действительно ничего не выдумывала. Сидит среди занятых рукодельем женщин, сама шьет, вдруг как вскочила, бросилась в прихожую, где ее и вырвало. Бабы за ней, там и обрадовали: видать, и ты затяжелела, наконец. Бог милостив.
— Видно? — только и спросила.
— Бог проявит милосердие, так трудно, что ли? — сладко заверили истомившуюся женщину товарки.
Пожелали благополучно разрешиться и незамедлительно разнесли по аулу, да что там — по всему уезду, что Уркия забеременела. Женщины поблагожелательней говорили: «Пусть будет ей бедной», а завистники мамырбаевского дома: «Да скорее наш дохлый пес ощенится, чем Уркия родит». Как бы там ни судачили, а глаз с нее не отводили. Смотри — не смотри, а живот-то ее через месяц-два стал выпирать.