Чтение онлайн

А вместе с ней заплакала и Уркия. Говорит сквозь слезы:

— Сердечко мое, ау! С каким лицом стала бы я от тебя что-то скрывать… Если я что и вижу, то, правда, боюсь тебя огорчить… Ой, ай! Что мне делать!.. Да что же это такое, милая!.. Кто знает, что у таких больших людей, как он, в голове?.. Милая, ау! Пойми и его. Ты думаешь,

он не понимает, почему людей так и тянет в ваш дом? Кто ни придет, так таращат зенки свои на тебя: «Какая она теперь, после русских? Изменилась? Или нет? Интересно, интересно… как там у русских делается?» — сглотнула слезы. — Как уставятся на тебя, так у меня в груди все так и жжет… А что у него в груди творится, представляешь? Говорит,

осуждает, а у самой Уркии такие же вопросы так и крутятся в голове:

«Что они с тобой делали?» Так и подмывает спросить, да опасается, вдруг рот перекосится. Но прежде страха — так жаль бедняжку, нельзя, нельзя обижать ее, бедную, родную…

Акбилек изумилась, слезы тут же высохли в расширившихся глазах, словно прозвучало нечто совершенно фантастическое. Опять, как сельпо Карашатскому ущелью, пронеслись перед ней все прошедшие там дни.

— Никто не верил, что ты вернешься живой… Мы сами уже потеряли всякую надежду…

Думали, русские — что от них еще ожидать — убили да бросили тебя. Ведь я своими глазами видела, как они убивали тетушку. Но нет такого местечка, даже самого страшного, самого тем­ного, где Бог не спасет, если решит спасти. Ты живи, теплится душа в теле, что еще надо…

По выражению лица Уркии Акбилек угадала, как той хочется услышать от нее всю историю от начала до конца, за что, за какие это достоинства русские сохранили ей жизнь. И хотя прежде Уркия ни о чем таком ее не расспрашивала, Акбилек сама готова была посвятить ее во все свои тайны, что было — то было. «Но что туг рассказывать? Если бы что-то хорошее случилось…» — и прятала в себе все свои воспоминания. Теперь решила, что пришло время выложить, все как было, и начала свой рассказ. Уркия внимательно слушала ее. Вскрикивала иногда пугливо: «Ой, святые, ай!» — еще бы, только представь дуло, направленное на тебя, волков, пощелкивающих клыками… Когда Акбилек закончила свое повествование, покачала головой и проговорила жалостливо:

— Милая, ай! Милая! Что только ты ни перенесла…

Акбилек потребовала поклясться не пересказывать

никому живому то, что она услышала. Уркия клятвенно заверила ее: ни одной душе! С этой минуты отношения между ними стали особенно сердечными. Тайна — душевная вещь, о ней пошептаться приятно и всегда желательно. Как останутся одни, тут Уркия начинает рас­спрашивать Акбилек о ее житье-бытье в Карашатском ущелье. Акбилек чувствует себя старше зрелой тетушки, кажется: знает все о звере таком — человеке, смело судит и о том, и об этом, легко оценивает все поступки и характер Черноуса. Совсем недавно прожитое в ущелье время было наполнено лишь отвратительными сценами, но вот с каждым пересказом они менялись, словно светлели. А некоторые случаи оборачивались даже приятной стороной, как в сказке. Акбилек легче дышится, стала улыбаться иногда.

Одно продолжало мучить — отец по-прежнему сторонился ее. Кажется, ясно, почему, а все равно непонятно. Потыкалась по углам, постояла за дверью и постепенно притерпелась Акбилек к так сложившейся жизни, стала

заниматься и хозяйством, распоряжаться в доме, как прежде мать. Что ей делать еще, умереть от боли, что ли?..

Так отчего аксакал Мамырбай охладел к дочери? Что у него на уме? Поговорим и на эту тему.

Замкнутый, на вид суровый аксакал Мамырбай, что бы там ни думали, отличался детолюбием. Как сказано было века назад за легендарным судией Едите — Едиге. Неустрашимым — новорожденному сыну своему:

Кто не любит детей?

Ты родился, Hypалы мой,

Я устроил богатый той,

Ешь, народ, пей и пой ..

В родовую колыбельку уложил,

Чтобы беленький мой жил,

Словно день в ночи покоя.

Вот как взращу героя

Сладко спал и ел,

Струйкой мокал в злато-серебро

Кто из древних и ныне живущих отцов не желал нарядить детей своих в самые дорогие ткани? Кто не желал бы, чтобы его ребенок вырос грозным, как лев, энергичным, как тигр, мудрым, как Платон, и как Жиренше — красноречивым, да к тому же дожил бы до почтенных седин, дом — полная чаша,

а в степи — его стада и отары?

Мамырбай, как и положено мужу важному, желал своим детям только хорошего. В смысле — как у людей. И пожелания его были незамысловаты: чтоб они одеты были не хуже своих сверстников, чтоб не было причин для зависти, обучились ремеслу, ну, в общем, как положено в приличных семьях… Отвез двенадцатилетнего Толегена учиться в город. Отучился шесгь-семь лет, готовый начальник. Не стал настаивать на его возвращении в аул, хозяйка была права: что за него цепляться? Он стал уже другого круга человек, что ему среди аульных людишек толкаться, пусть в городе карабкается выше, дано, значит! А если дано, так и счастливых дней ему поболь­ше! — мечты старухи-матери. А старик был уже озабочен судьбой дочери, поцелует чистый лобик Акбилек и навешивает на нее всякие золотые да серебряные подвески, ожерелья. Принялся подыскивать для нее жениха, все-таки не дитя малое, как уверяла мать, пора замуж. Конечно, Бекболат недотягивал до нужной фигуры, не так богат, но понравился избалованной дочери, что ж делать, пришлось уступить — принял сватов. О младших и не думал — рано.

И хотя старший сын оправдывал все его надежды, аксакал не считал нужным особенно восторгаться им. Если интересно, то вот вам его оценки: какой толк от того, что Толеген городской житель и все такое… ну, выучился грамоте, должность занимает, но ведь обрусел, зазнался, пожалуй, и лета не прожил среди своих. По десять месяцев не появляется. Неправильно это. Скопленное и приумноженное добро и скот на него не производит никакого впечатления. Разве для отца это не большое огорчение? Вот так возьмет и без отцовского

благословения и женится на какой-нибудь городской девице без рода и племени. Доходили до него слухи, что сынок его путается с какой-то ногайкой из России… Для аксакала Мамырбая ногаи — что в сердце нож; никак не мог забыть, как когда-то торговец мелким товаром ногай Насыр надул его с лошадкой рыжей масти.

Чувствуя, что в Толегене появилась некоторая отчужденность от аульного очага, вся отече ская любовь старика Мамырбая перекинулась на милую доченьку Акбилек, она — его утешение, она — его одна забота. Все в ней его умиляло: и лицо ее, и характер. Не пустышка какая-нибудь, росла тактичной, разумненькой, и достоинство в ней проявлялось высокое. Если б не законы Божьи, ни за что бы не отдал бы ее замуж. Поэтому и тянул сколько мог, не принимая от жениха калым, надеясь удержать дочь рядом с собой еще годика четыре, а может, и пять, что совершенно нереально. Дотянул… вот как покорежила судьба его Акбилек…

Прежде особенно обижаться на сына аксакалу не приходилось, но в этот раз обидел! Сами подумайте, ни смерть матери, ни похищение и возвращение едва выжившей Акбилек не заставили сыночка бросить все свои городские дела и поспешить к отцу разделить с ним его одиночество, навалившийся на него мрак развеять. Ну что за поразительное существо он вырастил! Кто бы мог хотя бы представить, что он не приедет? Все ждали, нет — не появился. Даже если он не в силах был ничем помочь, должен, непременно обязан быть рядом с безутешным родителем, а затем отправляйся на все четыре стороны, о, скверное отродье!

Все те дни аксакал предпочитал считать дочь мертвой. Разумом понимал — не жить ей, но сердце не соглашалось с ее смертью. Еще вчера ведь только умиляла она его взор, радовала своим звонким смехом, забавными проказами, соловушек его! Да, опустело место ушедшей супруги, но пространство, занятое прежде Акбилек, буквально зияло дырой, дом рухнул, осыпался в могильный холмик. И, кажется, именно без Акбилек младшие детишки, как брошенные щенята, не умыты, не обстираны, похудели, завшивели. Если б она была рядом, не позволила б им пропасть; когда он еще, вновь женившись, восстановит полную семью и опять почувствует себя хозяином в полной рост, как прежде? Разве все хозяйство доверишь одним родственникам? Каждый из них о себе печется, под свою крышу тащит, не углядишь…