Акбилек
Шрифт:
Приехав в Оренбург, путешественницы взяли бричку и добрались до знакомых Ажар. В городе Оренбурге все гораздо приличней, чем в Семипалатинске. Улицы вымощены, и бричка им понравилась. Небольшая такая повозка, чуть разве покачивается.
Утром с бумагами отправились в школу. Им указали на большой дом. Полон молодежью.
Нашли канцелярию, показали свои направления. Приняли без лишних слов.
Девичья коммуна была расположена в отдельном здании. Акбилек и Ажар дали отдельные кровати. Принесли постель и устроились. Девушки кругом все русские. Среди них всего пять-ше сть казашек.
Учиться оказалось тяжело, не то что в Семипалатинске. В Семее учителями были казахи и книги на казахском
Что хорошо — много русских девушек вокруг, разговоры с ними приносили больше пользы, чем все уроки русского языка. Если бы не русские подруги, которым она ни в чем не желала уступать, Акбилек не училась бы так успешно.
Были, конечно, и такие девицы, которые носились и прыгали, как козочки, вырвавшиеся за ограду. Насмотревшись на них, и казашки стали скакать, как ненормальные. Особенно наша Ажар и еще одна девушка. Исчезали по ночам. В коммуне, забираясь в самые темные углы, обнимались с мужчинами. Ажар допрыгалась до конца — в середине зимы ушла из рабфака. Говорили, что она забеременела. Может быть и так, кто знает?
Парни ухаживали и за Акбилек, если это можно назвать ухаживаниями. Но она старательно избегала встреч с ними. Ей интересней было со скромными русскими подругами. А парни все не отставали: «Давай прогуляемся, на танцы сходим, поговорим». Но она не поддавалась на такие уговоры. Пожила уже. Что ей забавы молодых? Мало ли натерпелась от мужчин? Скоро она заработала репутацию слишком заносчивой девицы, байской дочки, зазнайки. Утверждали, что она переписывается с целой кучей парней. И все, мол, эти письма любовные и что ими все не ограничивается. Подкидывали ей записки с гнусными предложениями, угрозами. Однажды темным вечером просто избили, сбили с ног. Крали у нее тетради, книги, платочки. Но не на ту напали, пропади вы все пропадом! Но парни не самая большая проблема. Через каждые два-три дня обязательно проходили собрания. Мерзко. Поверить не могла, как все старались на них оговорить друг друга, пройтись, потоптаться по ближнему своему, унизить, испугать. Но попробуй не приди — сразу донесут. Особенно в этом деле усердны были наши казахи. Акбилек не понимала: ну что им нужно, что им не хватает?
В общежитской коммуне жило до пяти сотен человек. Жили тесно и в холоде. Мылись ли или нет, это, знаете, вопрос личный — не поймешь. Но вонь держалась ужасная. В какой-то степени такая атмосфера была неизбежна. Откроешь форточку — холод, закроешь — дышать нечем, да легко простудиться. К тому же с едой было тяжело. Голодные годы. Надень приходилось пол фунта черного хлеба и жидкий супчик с картошкой. Вечером — кружка кипятка.
Сдохнуть от голода было проще, чем уразуметь лекцию. Сколько юных созданий исчезло, заболев! Были среди них и действительно умершие. К концу зимы и Акбилек дошла до полного истощения. Весной с двумя - тремя сокурсниками вернулась в Семипалатинск. Акбилек удивлялась, как она смогла выжить в Оренбурге, но одно знала твердо: от учебы ты никогда слабее не станешь.
Брат Акбилек уже работал на солидной должности в губернском комитете. Сразу же нанял ей бездетную учительницу русского языка на четыре месяца, чтобы не скучала без дела. Она и выучила Акбилек грамотно писать и говорить на русском. Время такое наступило — надо. Не жить же, как продолжали жить казахи: в копоти, вони да со вшами. Богатство — в знаниях.
— Хоть в копоти, хоть со вшами, зато со своими, среди своих. Я так скучаю по аулу, по лицам родным! Кажется, все на свете бы отдала, лишь бы оказаться среди них!
В Оренбурге Акбилек проучилась три года.
Город ей уже не представлялся чужим. Студенты задумали поставить спектакль «Байбише — токал», и Акбилек сыграла в нем роль. Спектакль ставили на сцене клуба им. Свердлова. Билеты разносили и продавали среди студентов. И спектакль удался, и Акбилек осталась довольна своей игрой. Цветы дарили. Один из учителей пригласил ее сразу после спектакля на чаепитие. За столом ее познакомили с двумя товарищами: Акбалой и Балгашем. Предложили выпить пива. Отказалась. Мужчины не стали настаивать.Акбалу ей приходилось раньше встречать на улицах города. О нем говорили как о красноречивом и много знающем человеке. Рост у него средний, зато лоб высокий, белолиц. Действительно, заговорит — заслушаешься. И в тот вечер Акбала говорил больше всех. Каждое слово его было выверено, златоуст, да и только. Остальные слушали его и смеялись его шуткам. Он обратился к Акбилек и спросил ее об учебе, о житье-бытье. Глаз с нее не сводил. Рядом с Акбилек сидел Балташ, ухаживал, предлагал отведать то это, то то. Прощаясь, вежливо заметил:
— Будут проблемы, обращайтесь. Мы нуждаемся в таких кадрах, просто обязаны оказать вам всяческую поддержку.
Акбилек не стала искать встреч с новыми товарищами, училась.
Как-то прочитала в газете о том, что товарищ Акбала готовит доклад. Не ясно почему, но появилось желание послушать, о чем он будет говорить. Руки сами потянулись к расческе, ноги поне сли к зеркалу, сама не помнила, как надела пальто и выскочила на улицу.
Большое собрание. Акбилек устроилась на последнем ряду стульев. После выступления какого-то русского товарища председатель объявил: «Сейчас слово предоставляется товарищу Акбале». Сердце Акбилек качнулось.
На сцену уверенным шагом вышел Акбала. Поставил портфель на стол, пристально оглядел зал. Акбилек надеялась, что он заметит ее, нет, кажется, не заметил, или заметил?
Акбала начал свою речь. Говорил не спеша, звучно, хорошо поставленным голосом. Акбилек так и уставилась на него. Говорил о каком-то большом государственном вопросе. О чем — Акбилек так и не поняла. Она лишь видела его лицо, она лишь слышала его баритон. Говорил он страстно, сжав кулак правой руки и обрушивая его на трибуну, как кузнец свой молот на наковальню. С каждым словом он заводился все больше и больше, голос его креп. Страстность его речи передалась и Акбилек. Каждый звук, слетавший с его языка, звучал, как топот копыт, и закончил он свое выступление, вскинув голову, как жеребец, резво ускакавший от разбойников. Зал взорвался аплодисментами. Хлопала, не жалея ладошек, и Акбилек.
После выступления Акбалы слово предоставили его оппонентам. Прозвучало несколько замечаний и критических высказываний в его адрес. Каждого такого критика Акбилек прожигала уничтожающим взглядом. Не нравилось ей, что люди, которые только что аплодировали оратору, теперь критикуют его. Акбала спокойно перебирал свои бумаги, затем вышел и обстоятельно ответил на все критические замечания. Кого-то поблагодарил за оценку, с кем-то не согласился, кого-то буквально уничтожил своими аргументами, ау!
Стемнело. После завершения собрания Акбилек вышла из здания. Пока она оглядывалась по сторонам в поисках спутницы, с которой она могла бы спокойно вернуться в общежитие, кто-то подошел к ней со спины и прикоснулся к плечу. Посмотрела — Акбала. Улыбается:
— Здравствуйте.
Смутилась. Возможно, даже покраснела. Перепугалась, что он заметит предательскую краску на лице.
— Я собиралась вернуться в общежитие. . — А-а, пойдемте, я вас довезу.
– Застыдилась. Раньше ей не приходилось ездить на коляске комиссара. Но девичий стыд уже ничего не мог изменить. Впрочем, проехаться с комиссаром в его арбе было лестно.