Акбилек
Шрифт:
Задумал я отомстить, но хожу, помалкиваю. Был там еще один обиженный на своего бая пастух. Вот мы с ним сговорились и зарезали двух валухов Шаманбая и парочку овечек хозяина того парнишки, мясо в холодном роднике притопили, целый месяц ели. Давились — вода со временем вымывает всякий мясной вкус, но все мясо сожрали. Конечно, воровство наше вскрылось. Доне с на нас такой же пастух. Плешивый, как головка лука, пытавшийся, как пес, выслужиться перед своим господином. Конечно, Шаманбай высчитал из моего заработка в два раза больше, чем сам потерял.
Потом еще у одного богача был табунщиком, тогда-то я и стал немного ума набираться. Действовал уже в одиночку: один догонял отбившихся от табуна лошадей, объезжал коней без всякой помощи других табунщиков. В ночное шел опять сам с собой. Бураны мне тоже
Теперь меня стали замечать и женщины. Имя мое что-то стало значить, суди хоть по одежде: исправна, как и надо. Стал прикармливать баб, из тех, кто победней, — наигрался с ними. Бывало, свезешь к такой на мясо целую лошадь, пропажу свалишь на волков. Байский табун позволил мне сколотить и калым, женился. Приноровился я пережигать тавро и на чужих лошадях, с них я тоже поимел немало. А став мужчиной семейным, принялся держать и пост в положенный месяц Рамадан.
Отъевшись на лошадях, заскучал я что-то, не по мне короткий поводок, а думаю: будь что будет, взял и нанялся на пароход. Все города по течению Иртыша увидел: Ускемень, Зайсан, Семей. Чуть-чуть научился говорить и по-русски. Поболтался так запросто среди русских и стал себе казаться кем-то важным, грудь так и выпирала вперед. Все что ни делал, представлялось правильным. Находил язык и с нужными русскими, и с нужными казахами. Научился всему, что они умели, — и врать складно, и слушок пустить, и припрятать для себя, что плохо лежало, и схитрить да вокруг пальца обвести. Стал не хуже любого из них, потому как много чего повидал да уразумел. А по крепкому словцу так прямо мастером стал, если надо было, мог и по-русски осадить: «Какой шорт! Как же! Нежоли, не имеешь права..» Теперь я нигде не пропал бы. Начнется свара, драка, не мне битым быть. Когда ходил на пароходе, поднимал на спор десять пудов. Любую тушу на спину вскидывал. Теперь мне среди земляков равных нет, что мне они? В одном только я не преуспел: грамоту не одолел. Но не один я такой. Эх! Если б умел писать да читать, я бы реку Куршим заставил течь назад или еще чего-нибудь такое устроил…
А когда вернулся на серебряном седле к родичам, принялся политикой интересоваться, задумал устроиться на одну должность, да началась война, а потом и переворот. Белые бегут, красные наступают, вошли во все города. Как прослышал я, что большевики за бедных, что тех, кто запишется в большевики, они назначают головами аулов, даже волости, дают винтовку, «понимаешь», винтовку тебе дают, байский скот и лишних жен баев — тоже и землю у богачей отнимают и бедному люду передают, ну просто сон потерял и всякое веселье пропало. Хожу и думаю: а не записаться ли и мне в большевики да винтовочку в руки… Да я сам собой не буду, если не исполню задуманное. Один казах так крестился: «Шорт ты брый, вот я и киришонный». Так и я решил: а, чему быть, того не миновать, там разберемся, что к чему, пошел и записался в ячейку и навесил на плечо пятизарядный ствол.
Явился я в аул грозно: тут же поспешили зарезать для меня барана, так я приступил к исполнению своей службы, время от времени для устрашения постреливая в воздух из винтовки. Ну, как положено, конфисковал оружие, оставшееся от белых, провел обыски в домах подозрительных лиц, изъял продукты по директиве, продразверстка называется, и всякое другое, что могло принести пользу власти. Люди, правда, стали отворачиваться от меня ежевато, прозвали меня «крещеным». Первыми начали коситься да зубы скалить на меня родичи. Понятно, смотрели на меня с завистью, всякую чушь понапридумывали обо мне, такое наплели! Тут ничего не поделаешь, как говорят, заткни пасть толпе, затрещат те, кто в сторонке стоял. Особенно усердствовал один местный учигелишка — сынок буржуя Мамырбая. Без устали жаловался в город этим образованным, что я, мол, вымогал у него взятку, ограбил дочиста, угрожал-сажал. Перед самым моим назначением головой волости этот учителишка насобирал от жалобщиков бумажки с доносами на меня и сунул их
в Совет. Решили, что я недостоин, и не выбрали меня в волостные. Байский выкормыш! Жив буду, все вам возверну сполна! Винтовку отняли.С самого начала все, что конфисковал по аулам: одежду там, припасы, одеяла, кошмы, чашки-ложки, я догадался переправить остаткам белых, стал и среди них своим. Они попросили найти для них пригожую девицу. Я сразу подумал о дочке Мамырбая Акбилек. Такой от меня ее старшему ученому брату подарочек. Я всю жизнь страдал от баев, поиздевались они надо мной. До сих пор ихние издевки терплю. Так чего мне жалеть эту байскую семейку? Добьюсь своего, успокоюсь, а не добьюсь — так и буду ходить никчемным отродьем.
От долгой тряски, брошенная поперек седла, Акбилек совершенно окаменела и, когда ее сбрасывали с коня, упала на землю мертвым телом.
Очнулась Акбилек в вонючем, покривившемся жилище из шести шестов, накрытых кошмой, — коше, среди чуждых ей русских в странных же для нее одеждах.
Радом, прижав ее протянутой рукой, лежал щетинистый до висков мужик с распухшим но сом и спутанными рыжими волосами. Ее охватил озноб от вырывавшегося из его опадавшего рта жаркого дыха, как от паров адской серы. Она не понимала, что с ней и ще она, взгляд ее скользил по нависшему над ней тяжелому войлоку, а когда память вернула ей события ночи, ее глаза превратились в два вскипавших слезами родника.
Наивный лучик зари с любопытством заглянул сквозь рваный войлок, весело скользнув по лицу Акбилек, но не поспешил высушить ее струящиеся слезы; придавившая душу темень заставила вспыхивающий светик поскучнеть, и неотвратимость происшедшего стала особенно очевидна; не спастись, но стремление выскользнуть из-под этой рыжей руки не отступило. Акбилек осторожно приподняла тяжелую лапу, отвела ее от себя и, ступая, как верблюжонок по скользкой земле, с опаской, оглядываясь, приподняла покров на дверном проеме и выскользнула вон.
Лачуга, из которой она выбралась, оказалась с краю лагеря из семи потрепанных кошов, с прислоненными к ним винтовками и навешенным на них всяким барахлом. Ее глаза не притянули к себе ни четыре величественные горные вершины, тонущие в молочной белизне, не заворожили кружева лесов, поднимающихся к ним, не увлек беркут, парящий в горной высоте, не заинтересовали замысловато изогнувшиеся ветки кустарника; она уставилась на медный помятый кувшин у очага, закопченный треножник и измаранную поварешку. Бедная поварешка! Я, как и ты, испоганена, обслюнявлена, и слезы снова полились из глаз.
Акбилек быстро кралась к близкому кустарнику, как вдруг стоявший на границе военного лагеря постовой вскинул в ее сторону винтовку с криком: «Стой!».
Окрик был настолько неожидан для нее и страшен, что, дернувшись судорожно, она упала. Так и не смогла убежать; подскочивший сзади русский перехватил ее и потащил обратно в кош, Акбилек ловит выловленной рыбкой воздух ртом и кричит изо всех сил… но ни звука. Когда он заволок ее внутрь войлочной берлоги, спавшие там еще два мужика приподняли головы, потянулись, протирая веки, затем стали, посмеиваясь, переговариваться, поглядывая на Акбилек, свернули табак в самокрутки. Схвативший ее русский оказался тем рыжим, кто давеча сдавливал ее своей ручищей. Сжимая ее талию, он потянулся ртом к ее лицу, Акбилек отвернулась, не позволяя прикоснуться к себе дурно пахнувшему рту. Остальные тут же принялись похохатывать над своим рыжим приятелем. От хохота проснулся спавший дальше рослый бледнолицый русский с черными усами и, не приподнимаясь, оглядел Акбилек. Он не стал балагурить да посмеиваться с остальными, а прошел к жестяному умывальнику и, выбивая из его соска воду, умылся, оставаясь погруженным в свои мысли.
Сидящий в веселящейся компании с непроницаемым видом человек всегда представляется загадочным. Чужой смех накладывает на него тень печали.
Черноусый мужчина показался Акбилек именно таким — таинственным, даже отмеченным смертью. Непонятные вещи всегда притягивают к себе. Чем он привлек волнующее внимание потерявшейся в неволе Акбилек, кто его знает, быть может, оттого, что она сама жаждала жалости, возможно, от наивной догадки, что и он зде сь чужой, не исключено, что сказалось и женское начало, проявляющееся особенно остро в одиночестве, но как бы там ни было, случилось нечто такое.