Чтение онлайн

Тучи, ау, отчего вам не рассеяться?!

Листья, ау, чем, шурша, разлетаться по земле, укройте лучше печальную красавицу!

Студеные ветра, не петляйте беспутно, а донесите отцу весточку о доченьке его, брошенной в гиблом провале.

О бездушные природы формы, ай! Язык ваш алтайский израненной красавице незнаком! Пропала не пожелавшая считаться с хмурыми вашими личинами и угождать вашей воле прекрасная заложница! Доверилась богу Алтая и вот пропала!..

Ночная чернь сгущалась. Акбилек ужасалась. Над ее головой пронеслось нечто, многое числом. Дрожь охватывает Акбилек. С треском что-то взлетит, заколышется в траве, зашуршит в кустах, заухает — Акбилек замирает, прикрывшись ручками, словно вот-вот схватят ее не­ведомые чудища. Приляжет — нет сна. А сидеть совсем страшно. И двинуться куда-нибудь боится, к тому же легко можно заплутать

и покалечиться в темени… Но все равно из головы не идет острая мысль: уйди отсюда скорее. Но куда в .полночь? Не решится никак. Мерещатся ей родные чертоги, в них вещи казахские, посуда казахская… Рядом вроде как жилище — кош, казалось бы, уже привычный, но шагнуть она туда не в состоянии, как бы ни жутко было под мрачным небом.

Не представляя, что теперь делать, Акбилек сидела, сгорбившись, съежившись, пугливо озираясь по сторонам. Похоже, на ночь напластовалась еще одна ночь. Даже корыто, валявшееся тут перед близким кошем, не виднелось. Создатель, ай! Скоро ли заря?!

В какой-то момент показалось, что из лесу доносится завывание. Так жутко. В ближайшем распахнутом и скрючившемся ведьмой коше завозились какие-то тени. Акбилек приходилось за

аулом у отар слышать волчий вой: тот же звук. Быть не может, ай! Неужели волки?.. Что мне делать? Перестань, не решатся волки, откуда им знать, есть ли в кошах люди, и русские с ружьями такие страшные — побоятся… Или они поняли, что эти покинули лагерь? Когда эти были здесь, волки и пискнуть не смели…

Косяк двери коша тихо скрипнул. Вроде кто-то показался. Но беззвучно. У страха глаза велики, но все равно не видно ни зги. Встать бы — не получается. Завывания вновь стали слышны, все отчетливей и отчетливей. Вой все нарастал. Потрясая горы, сметал все иные звуки. Руки Акбилек сами по себе дотянулись и вытянули из-под войлока коша один из шестов. Перехватив двумя руками березовую палку длиною в сажень — переломит любой хребет, она встала за лачугу. Кому как не ей встретить волков во всеоружии, больше ведь, действительно, не­кому. Завывания вроде стали стихать. Положив свою дубит” на землю, Акбилек чуть перевела дух, но, оказалось, рано успокаиваться. Донесся всплеск воды со стороны родшпса,..

Кто это?.. Человек? Зверь?.. Все равно, кто. Акбилек, присев, снова ухватилась за шест. Затаила дыхание, замерла.

Тут и вспыхнула в черной пелене пара круглых глаз. Красные-красные, пылают огнем. Акбилек вскочила и оказалась в коше, вдавилась спиной в самый дальний краешек. А что ей оставалось делать, если палка выпала ад ее рук еще у входа в кош. Осторожно поползла, вытя-руку наружу и принялась шарить ею по земле… гладь: два огонька умножились в четыре. Если бы так! За ними вспыхнула еще пара багровых пятнышек. Шесть горящих волчьих зенок виделись Акбилек как шестьдесят. Пречерная ночь наполнилась одними горящими глазами. Они мерцали, то притухая, то вновь разгораясь, мелькали, близились…

Неужели все взаправду?.. Уже шуршит трава под ними.

Там-здесь, вот они…

Ойбай, ай! Свора волков!

Куда же мне теперь?!

Берегись, вот они колышут пологи коша, обнюхивают землю…

Ой, Создатель, ай! Неужели найдут?..

Ой, святые, ай! Один из серых нашел у потухшего очага кость и вгрызся в нее.

Представь себе только, что стало с Акбилек!..

Она дышать не смела, так и застыла.

Скоро в открытом проеме коша, скрывшем Акбилек, появилась, урча, волчья морда…

Прорезавший ночь отчаянный крик Акбилек заставил волчару отскочить в сторону, на секунды подарив надежду на спасение, но хищные глаза вновь полыхнули, пасти оскалились, урчание усилилось. Волки бросались то вперед, то крутились на месте, рокотали утробным гулом. Акбилек, понимая, что звери непременно кинутся на нее, решила опередить их, стремительно выкатилась кубарем к ним навстречу, схватила палку и с криком принялась размахивать ею по сторонам: все равно ничего не видела.

Время от времени она слышала особенно злобный рык. Иногда от удара шестом то ли по подвернувшемуся хищнику, то ли по кошу сладостно отдавало в руки. Кружение все быстрей и бешеней. Акбилек, обезумев, машет и машет палкой. Волки сомкнулись вокруг нее. Акбилек лупит, волки увертываются, Акбилек колотит, волки напрыгивают. Акбилек молит Бога, волки бе сятся. Акбилек пищит… волки рычат… Акбилек вопит, волки воют… Так и билась она с ними, долго…

Акбилек почти уже задохнулась на нервном срыве, в горячке и метаниях, гибнет, нет спасения… «Сейчас упаду, сейчас, сейчас вцепятся, растерзают,

съедят…» — неслось в голове, как вдруг под ее ногами что-то ярко вспыхнуло. Волки отскочили. Оказалось, угли костра — чай попили, а угли до конца не погасли… Акбилек тут же принялась раскидывать их по кругу своими ногами. Чудо! Огонь, зола и потаенно чуть тлевшие веточки вспыхнули с новой силой. От разгоревшегося костра волки и отступили разом.

Акбилек поспешила подбросить в полымя тут же валявшиеся заготовленные сухие ветки, кору. И ветер уважил, раздул костер высоко, словно оправдываясь: «Я, вообще, был на твоей стороне, видишь?» И чем ярче разгоралось пламя, тем тусклее становился огонь в волчьих глазах. Прежде смерти огня не умрешь. Погаснет пламя, и жизни Акбилек суждено будет угаснуть. И как зде сь не зашаманить самой?

«Взлетай, мой огонь, взлетай! Разгорайся, мазда, разгорайся, дай огня, дай! Трусливые звери, немое вражье! Вот огонь, вот ружье! Прочь, не приближайтесь ко мне! Вам гореть в огне! Обожгу, опалю!» — скакала и выкрикивала в полубезумии до самого рассвета Акбилек: «маз­да-мазда» и спаслась.

Стряхнул Алтай с морщинистых чресл своих темную ночь с кровавыми глазами и

чудовищными клыками, тонко прочертил на свинцовом небе в таявшем лунном свете черты солнечной, сказочной красавицы Кунекей. Небесный купол на восходе насыщался белизной, вершины гор засияли позолотой. И лишь открылись врата зари, райские да красные, Акбилек, пугливо оглядываясь назад, пошла. Подпоясалась веревкой от войлочного покрова, прикры­вавшего дымоход коша, и пошла в найденных в коше солдатских сапогах, ей голенища — по пояс, в руке — ночной шест. Кого она собиралась колотить им еще — неизвестно, как бы там ни было, прихватила с собой.

Вспыхнула заря, опомнился и ветер, тучи распались. Взлетевшие с гнезд жаворонки устремились к скалам, требуя от каменных громад плату за право первыми лицезреть солнцеликую Кунекей. Жаворонки, ау, попросили бы вы у нее за Акбилек. Впрочем, не надо, она и так идет, сияя. Лицо ее озарено. И впереди у нее лучистый день! Тотчас она забыла страшную длинную ночь, смертельную пляску с волками, постукивает себе с камня на камень подковками армейских каблуков, не угнаться!

Акбилек неслась, как звук буквы «Э». Торопилась к своим, насмотрелась на русских, чужих, гадких, хотели убить ее — вот какие! И не было у нее иного пути, чем проскользнуть сквозь ушко иголки. Позади нее — безлюдные горы, горы, полные чудовищ: медведей, волков, албасгы, кабанов с одним глазом во лбу. Впереди — узкая тропинка, и на ней хватает зверья: никто не даст гарантий, что ночные клыки не встретят ее на предстоящей дороге.

Кто выведет ее, если не она сама? И двигает тяжелые сапоги мамина неженка, забыв о еде, сне, усталости, желая только увидеть краешек родного аула.

Торопливо удаляясь по склону горы, Акбилек бросила последний взгляд назад. Лагерные коши внизу выглядели покосившимися, ненастоящими. Но лес горный тот, та поляна, то тенистое местечко, те катящиеся камни — все свидетели ее унижения, там поизмывались над ее девичьей честью. Упадет на них взгляд, и тут же охватывает ее жгучий стыд, в котором все вме сте: и чувство вины, и отвращение. Так обделается щенок на чисто выметенном половике хозяйки, возьмешь его за холку, ткнешь его но сом в его же пакость, так он мордочку воротит, скулит, пытается пятиться назад. Вот и Акбилек, как тот щенок. Не хотела ничего видеть, отвернулась. Как ни торопилась Акбилек, все равно скалы, валуны, каменные изломы скрывали от нее родное плоское лицо степи. Но настал час, когда солнце поднялось над всем горным хребтом на вышину копья, и задыхавшаяся Акбилек выбралась на самый краешек каменной ловушки, увидела туманное степное пространство. Обрадовалась, словно оказалась у родного порога. И пришла в такое восхищение — дай крылья, взлетит!

Колени подгибались, в лодыжках захрустело. Ничего, потащилась дальше. Стараясь не размахивать руками, спустилась по склону в низину. Хруст в ногах вроде как чуть стих. Все надеялась, что у нее еще остались силы; действительно, по ровной земле идти вроде как полегче стало, а взошла на еще одну сопку, ноги налились свинцом, заныли, кости словно переломились.

Где ее неутомимые ножки, скорые в играх в догонялки, как у зайчика? Сглазили ее или что-то еще хуже подступается к ней? Представить страшно, ай, вдруг судороги! Хоть показался бы какой-нибудь аул, если не аул, то одинокий казах, если и казаха не станет, то хотя бы животное какое. Но холмы бугрились и выглядели лишь одними преградами, и более ничего и никого не видать.