Ах, маэстро паяц
Шрифт:
"Скорбное чувствие".
На сцене Коломбина выбирает Арлекина, а Пьеро недалеко с разбитым сердцем.
В вечности и без возможности переиграть сценку.
Театр в один день поменял правила, и импровизация была объявлена вне закона природы, и как бы Рутгер не исхитрялся, конец все был один. Его жизнь странно раздвоилась - в одной он всегда был несчастен и побит, а во второй... а во второй они с Арлекином сидели вдвоем в одиночестве, не всегда зная куда себя приткнуть, а Коломбина из нее всегда исчезала. Исчезала в реальности, где было ее место. В то время, как и Пьеро и Арлекин оставались частями картонной декорации, которой разумеется не было места в мире, где царила настоящая, не условная импровизация. Они были частью того искусственного, поддельного мира, существующий
– Нет, спасибо, я не настолько в отчаянии, чтобы заниматься самобичеванием.
Хозяин понимающе хмыкнул. Рутгер оторвал взгляд от уродливых статуэток и вернулся к креслу, напротив хозяйского и взял протянутую сигарету.
– Никогда не понимал, зачем ты все это коллекционируешь.
Всюду громоздились фигурки, развешаны маски и картины.
– La passione. Страсть - маленькая и немного безрассудная.
"Опять за свое".
– Эти статуэтки уродливы, - сказал актер, щелкая зажигалкой.
– Ну знаешь, я принципиально отказываюсь слышать критику от того, кто мейсенский фарфор не отличит от лиможского, - мужчина откинул голову и выпустил сигаретный дым.
Каштановые волосы чуть вились, лицо фактурное и мужественное, с правильными чертами - прямой нос, твердый подбородок. Дикая красота мужчины.
– И все же я звал тебя не для того, чтобы выявлять твое невежество...
– А для того, чтобы опять зазывать меня на свои спектакли, - скучающе ответил Рутгер, - а я опять скажу, что мне скучно.
Рутгер метко бил по самолюбию хозяина, который тут же закинул ногу на ногу и всем своим видом выдавал спокойствие, но перед этим раздраженно дернулся, для незнакомого человека движение совсем незаметное, но не для Рутгера - в чем-то его собеседник до ужаса был предсказуемым.
– А жизнь обычного, непримечательного юриста должно быть поражает воображение фейерверком красок и событий? Провались я пропадом, но как подумаю о тебе в этом тугом галстуке, так у меня сердце холодом обдает, а ты ведь знаешь какой я толстокожий. Да... Твоя жизнь - это мерзость, скучная и опостылевшая картина серого утра, тоскливый день и долгожданный вечер, когда ты самоубийственно бросаешься в сон. Если таким образом мечтаешь убежать от себя, то проиграл еще когда подсчитывал монетки на ставку.
Рутгер всю его речь благожелательно улыбался:
– Мне любопытно новое, но не более, для побега от себя есть более радикальные способы.
– Зачем тогда уехал из своих холодных, северных лесов, зачем бродил по берегу Кельтского моря? Зачем поселился в этом безумном городе похожем на скалу, где каждый камень имеет собственную душу? Зачем если не сбежать? Или же via est vita? Дорога - это жизнь? Чтобы вы, глупые актеры не думали обо мне, но я читаю ваши души насквозь.
"В ход пошла латынь", Рутгер поставил очередную галочку в незримом списке, по которому легко можно было определить в каком сейчас состоянии его собеседник и понимающе ему улыбнулся, чем вызвал у того легкое раздражение:
– Я не от себя бегу, а от твоих скучных и заунывных пьес. Ты себя можешь величать хоть каким великим режиссером и постановщиком, но если выражаться твоим языком, то sine irа et studiо должен сказать, твои художественные приемы устарели лет на двести. Скучно, а если уж мне скучно, то и другим подавно.
Собеседник выглядел недовольным.
– Вот как? Ну, тогда друг мой, прости, но я тебе не помощник, я творец, а не клоун, хочешь развлечений, господин паяц, то развлекай себя сам. В конце концов, твоя жизнь неразрывно связана с пьесами, и жалобы к театру не принимаются. Trahit sua quemque voluptas(1), - обрубил он, - когда разрушены основания, что сделает праведник? (2)
Рутгер долго на него смотрел, а потом сказал:
– Ибо нет в устах их истины: сердце их - пагуба, гортань их - открытый гроб, языком своим льстит.(3)
А он только улыбался. Улыбался широко.
Улица -
уныло-серая с бежевыми пятнами домов и бело-розовыми разводами цветущей магнолии. Рутгер обстоятельно поправил галстук и белоснежные манжеты из-под рукавов черного пиджака, достал из внутреннего кармана сигареты и снова закурил, хотя совсем недавно видел здесь знак запрещающий курение. Coma Berenices(4) осталась за его спиной в очаровательном, даже кукольном, если бы не его масштабы домике - светло-бордовые стены, с легкими завитушками на рамах, облицованных светлым камнем и сказочная башенка сбоку. Этакая игривая красавица среди элегантных джентльменов и дам, разодетых в классицизм и неоготику. Улица казалась узкой из-за давящих своими сплошными фасадами домов. На Рутгера смотрела добрая сотня окон - пустые, молчаливей мертвецов. Он даже и не знал, что неприятнее бесконечная стена с пустыми глазницами или капеллы Храма Святого Микулаша. Только некий беспечный режиссер мог согласиться на такое соседство. Рутгер усмехнулся от этой мысли и неспешно пошел в противоположную сторону. Немые до поры до времени дома надвигались с обеих сторон. Вообще затеряться в узком лабиринте однообразности и одинаковых узоров было проще простого, поэтому Рутгер всегда отсчитывал повороты и количество домов - в городах он почти не ориентировался, ибо все они давно мертвы. Этот город был немного другим - жизнь и смерть здесь была так плотно переплетена, что ему все чаще казалось, что эта громада камня, статуй и церквей была невероятным призраком, ускользающим от взора не только людей, но и иных...Улица упиралась в большой двор, огражденным посольством и астрономическим крылом иезуитской коллегии. Оно соединялось с главной библиотекой через галерею, под которой текла людская масса. Рутгер легко вошел в нее, уклоняясь от локтей и бездумных движений тел; кому-то на рукав он уронил пепел от сигареты и даже вежливо извинился, но человек не видел и не слышал его, а просто пронесся как порыв ветра мимо. Рутгер невзначай прожег дыру в чем-то плаще и подумал, что зря не захватил свой. И бездумно вглядывался в текущую толпу людей в коричневых и бордовых тонах, сливавшихся с серостью, пока где-то вдалеке, как в детской сказке на дне реки не засиял драгоценный камень - танцующие на ветру капельки. Капельки крови? Нет.
Вишенки.
Магнолии, обманутые теплыми и ласковыми днями, жалели о своей доверчивости - день выдался ветреным и холодным. Агнесса проклинала близость зловредной реки, ведь это из-за нее ветер был таким колючим, и тщетно пыталась пригладить волосы. Бывшая коллегия иезуитов, а теперь городская библиотека, прикрывалась цветущими деревьями и чугунными растениями, оплетавшими прутья ограждения. Фасад внушал благоговение своими резными пилястрами и многочисленными статуями апостолов и святых, которые сидели даже на крыше, внимательно изучая бурлящий город с высоты своего благочестия.
Впрочем, Агнесса пришла сюда не любоваться работой скульпторов и архитекторов, ей нужны были знания, спрятанные в глубине библиотеки. Ветер торопил ее побыстрее спрятаться за тяжелыми кованными дверьми, и она, бросая беглые взгляды на прохожих и придерживая юбку, ускорила шаг.
Среди очередной волны людей она приметила молодого мужчину, которого неиссякаемый поток людей нисколько не беспокоил, он стоял, не двигаясь, зажав между пальцами сигарету. И смотрел на нее.
Агнесса едва не врезалась в прохожего так резко она шарахнулась в сторону.
И более того... он смотрел на нее, а под глазами у него залегли знакомые тени, только лунная белизна поблекла, потухла, напоминая, что без отраженного света это всего лишь камень - безжизненный и блеклый. Под тусклыми солнечными лучами, с трудом пробивающимися сквозь серебристо-серые тучи недавний знакомец потерял все свое волшебное очарование, став странным, приземистым созданием под личиной человека. В ночи под сенью своей подруги-Луны он выглядел самим собой - странным созданием, порожденным полыми холмами, другом лешим и водяным, этакая деревянная куколка. А вод солнце выжигало все эти наросты, оставляя его беспомощным... уродцем.