Проза

– У нас не было ни бумаги, ни карандашей. Но ему они и не нужны были. Он прекрасно обходился без них и того же требовал от нас. Сперва мы складывали и делили свои лагерные номера на руке, потом по частям возводили их в квадрат и в куб. Вульф Абелевич, бывало, поднесет к каждому малахольный фитилек, агонировавший…

По улицам бегали и стреляли «товарищи», как их называли в местечке. Жители прятались и старались не попадаться им на глаза. Рядом с нашим домом, но несколько в глубине, находился захудалый домик, каких было большинство в местечке. В домике было чисто и уютно. Особенно мне нравились стены, оклеенные…

Сам дом, двухэтажное, добротное, прямоугольное здание, был прекрасен и величав, пока не потемнела его белая окраска, но затем произошли события, которые сделали его заброшенным и одиноким. Дикие растения оплели веранды, стены дома стали серыми от ветра и дождей. Мальчишки, эти лейтенанты, всегда готовые…

Дома на Семеновской он застал только отца и домработницу Федосеевну. Отец был огорчен тем, что Волков вернулся в Ленинград. Мать лежала в больнице Эрисмана. У нее был рак легкого, и от Волкова это скрывали. В начале декабря Волковых вызвали в больницу. В раздевалке отец схватил халат и побежал…

Приезжал иногда к ним и я. Но в их разговорах было кое-что еще. Кое-что удивительное!.. Оба Виктора ощущали себя долгожителями. Они это обнаружили вдруг. У них обоих, как выяснилось, бабки и деды жили по сто лет... Разве это не обязывает? (Жить!) Разве это не вдохновляет?.. Так что даже теперь, на…

– Что-что ты сказала? Девочка повернулась и вырвалась из его пальцев. Ее глаза сузились, голос стал пронзительным. – Я сказала спасибо, мистер», – и, когда он уже не мог до нее дотянуться, добавила: – Гадина богатая! Стивен с мягким упреком развел пустые ладони. Он улыбнулся, не разжимая губ, чтобы…

– Гм… да… – мычал Мишка, сразу проникаясь доверием к Сосунову и соображая свои мысли. – Ах ты, дошлый!.. Ведь вот, узорил… а?.. Ну, а дальше-то што? – Ну, как генеральша ушла, я к Секлетинье… По первоначалу она все будто отвертывалась от меня: я к ней, а она спиной. Блаженная она, известно… А у меня…

– Скажи все-таки, это что-нибудь нервное? На горе шоссе было еще обледеневшее, заснеженное, но середину добросовестно посыпали песком. – Нервное… Собственно говоря, корреляция, где и нервы… Ветер сдувал с деревьев снежную пыль. Лайош запустил дворник. – Висцеральный… центральная и вегетативная нервные…

Инга резко обернулась, ее щелевидные глаза с припухшими веками остро заблестели. – Ты, дядя, мной не командуй, – тихо, но внятно сказала она по-русски. – Я уж сама как-нибудь решу – не маленькая. Инга с Ильей сели за штабелем. Пробковый плот, в отличие от бревенчатого, вяжется из спрессованных тюков…

Акико в таком смущении, что забывает задвинуть за собой перегородку. Она чуть вздрагивает, когда курсор проезжает по ее хрупкой фигурке. Ты заметил, ЙЦУКЕН, что стрелка курсора превращается в кисть руки, когда прикасается к поясу шелкового кимоно цвета осенних листьев? В загадочных глазах Акико отражается…

Вы увидите и кропотливую работу ученых, трудные пути их исследований. Продвигаясь от догадки к догадке, от известного к неизвестному, устанавливая один, на первый взгляд незначительный факт за другим, раскрывают ученые тайны истории. И вот иногда кажется, что событие восстановлено уже во всех подробностях,…

Впрочем, в основном люди еще находились во власти Морфея. Спал и Калачковский переулок. Этот дом ничем особенным не отличался от других старинных особняков, каких много в центре Москвы. Трехэтажное здание при одном подъезде стояло в тихом переулке и именовалось строением No 2. Лучи полуденного солнца…

Хлопая руками по небеленным кирпичам, князь Масальский сказал: – Ну, и холодно же у вас, господа морская гвардия! Печь-то, поди, с Покрова не топлена? – Зачем с Покрова? – отозвался Борютин меньшой. – Намедни топили: я из Адмиралтейства щепы приносил! – Грек, сволочь, прости господи! А еще галерным…

Завершением похода явились две преинтересные квартирки. Первая – жутко вонючая, со слепой пенсионеркой. Кроме нее в квартире находились ее бородатый сын и внук. Ну и воняло же у них! Мало того что бабуся лежачая, так они еще кошек вздумали разводить. Пока я сидел в инвалидном кресле с дыркой для горшка…

Я слушаю и киваю головой. - Какие свиньи, - комментирую я. Я - единственный человек, который понимает Нинон. Всем остальным это надоело. Ну сколько можно про кресло и про колесико и про неблагодарность. Уши вянут... Пока мы завтракаем, я звоню в контору и вызываю водопроводчика. Водопроводчик…

Вариант сценария, который мы слепили с Володей и Андреем, напоминал груду кирпичей. Надо было из этого выстроить дом. Доработчик — мрачный, молчаливый, погруженный в себя человек. Он сидел передо мной, искал ключ к сценарию. Устав от поиска, брал гитару и наигрывал, насвистывал, не переставая при этом…

«Побегу ко всем судьям и защитникам… – думала Машенька, дрожа. – Я объясню им, присягну… Они поверят, что я не могу быть воровкой!» Машенька вспомнила, что у нее в корзине под простынями лежат сладости, которые она, по старой институтской привычке, прятала за обедом в карман и уносила к себе в комнату.…

— Да жалко тебя… — Жалко у пчелки… знаешь где? Вот так. Серега злился, понимал, что это ни к чему, глупо, и еще больше злился. — Не обращай внимания на пустолаек, — говорила жена Клара. — Нам же хорошо, и все. Я их всех в упор не вижу. Серега поругался с родней, что они не пришли в восторг от…

Идея сепаратного мира показалась ему весьма заманчивой, но тогда он не сделал никаких шагов к нему. Тогда. Теперь многое изменилось: его снова и снова пугают надвигающейся революцией. Даже Аликс говорит: Гучков и Родзянко будут подкладывать дрова под революционный костер, когда такой вспыхнет. Они…

Наоборот, Шико был красный и весь в угрях, толстый, коротенький и волосатый, его лицо под фуражкой сапера напоминало собою сырой бифштекс. Левый глаз у него был всегда прищурен, словно он во что-то или в кого-то целился, и когда над его тиком шутили, говоря: «Открой глаз, Лабуиз», он отвечал спокойным…