Проза

Им остается лишь одно: дать выход этой любви. Ведь речь идет о женском труде, таком спокойном и уютном. Душа женщины наполовину занята шитьем, а другая половина занята семьей. Есть женщины, у которых шитьем занята вся душа, и надо сказать, что такие — не из лучших. На этом островке размеренного покоя…

Хочу, чтобы меня верно поняли. Я никогда не любила, не люблю и не собираюсь любить зеленых юнцов (в Европе их называют котиками). Меня не перестает удивлять, что они все больше входят в моду. Иные из моих подруг тоже перед ней не устояли. Я нахожу в этом что-то фрейдистское. Юношам, на чьих губах молоко…

Всякие есть. Давно знакомые и только что с трамвайной подножки. Пожилые, уже не очень уверенные в себе и мальчишки-курьеры, горячие и неумелые. Не то чтобы у нее их было несчитово, но раз в месяц, как правило. Она не беременела, потому что у нее была недоразвитая матка. Это было ее везение. Детей она…

В конце концов его принудили просить милостыню. В базарные дни слепого ставили на дорогах, и как только до его слуха доносился шум шагов или стук катящейся повозки, он протягивал шляпу, бормоча: – Милостыньку, подайте милостыньку… Но крестьяне не расточительны, и в течение целых недель он не приносил…

– Дринк? – Спасибо, не хочется что-то, – ответил по-русски Алик. – Ладно, еще пригодится, – тот положил банку на пустое сиденье между ними, открыл свою и припал к ней. Опорожнив банку, провел ладонью по мокрым губам, вытер ладонь о брючину и протянул Алику для знакомства. – Степан, – сказал он,…

Проводив гостью до ворот, Шан-цзе возвратилась в дом. Час был поздний. Серебряный свет луны залил всю комнату: стол, стулья, постель. Шан-цзе нажала кнопку звонка и прилегла. В тот же миг в дверях появилась служанка. – Барышня спит? – спросила Шан-цзе. – Давно уснули. Прикажете подавать ужин? Служанка…

История была любовная. В глубине моей памяти сохранилось какое-то смутное впечатление, похожее на запах, который чует охотничья собака, рыща на том месте, где побывала дичь. Однако мало-помалу туман стал проясняться, и перед моими глазами всплыло лицо девушки. Потом внезапно, как взрыв ракеты, в ушах…

Видя, что он уходит, г-н Марен воскликнул: — Вы промокнете насквозь, господин аббат. Подождите еще несколько минут, дождь сейчас пройдет. Старик в нерешительности остановился, потом возразил: — Видите ли, я очень тороплюсь. У меня важное дело. Г-н Марен был явно огорчен. — Но вы промокнете буквально…

И странно, все вроде бы по воле о. Кириллы вышло: сын остался дома — при церкви и огороде, учению предел положен, уже и свадьбу назначили, а там само покатится, как по гладкому льду, но тревога и смута терзают душу. Не видел он мысленным взором сына священником и места своего преемником, никак не вырисовывалась…

– Вы забываете, что нынче Екатерине Второй уже минул пятьдесят шестой год, – возразила госпожа Протасова, – скажем, еще в сорок она была такой соблазнительной, что любой из ее фаворитов с одинаковым энтузиазмом поклонялся как женщине, так и монархине; но сейчас она растолстела до бесформенности и источает…

Граф по отношению к жене был сама учтивость, у нее же были для него только отрывистые полуслова, только резкие, нетерпеливые движения, только злые взгляды. И эта женщина была безупречно добродетельна. Ей нельзя было сделать ни малейшего упрека — о ней вообще ничего не говорили. Ее как будто и не существовало.…

Над окоемом торчал лишь самый краешек солнца. Серик еще раз оглядел все пространство, от леса до леса. Красота-а! Тянутся стада туров на водопой, вот промчался, резвясь, табунок тарпанов. Мирно в степи. Если бы шел большой отряд, живность бы беспокоилась, не ходила своими привычными тропами. Однако приказы…

В общем, в один из дней, когда решимость взяться за сей труд созрела, я поехал в Москву и, много часов прорывшись в своем архиве, извлек оттуда беглые заметки и письма тех лет, а также путевой дневник своего плавания по рекам. А вернувшись на дачу, принялся сводить воедино старые записи, стараясь, однако,…

— То и значит! Надо сдерживаться! И зарабатывать на себя! Вон бабушки около метро торгуют сигаретами, букетами. А дедушки ни фига ничем не торгуют! Барство! Лежат в кустах и бутылки собирают! — Но если человек хочет велосипед или мороженое, а у меня есть, а у него нет, почему ему не дать? — опять, как…

Лежа под деревьями, исполненные золотого покоя, навеянного пивом, жарой и душевной мужской компанией, они поклялись, что через десять лет встретятся в день нового, 1920-го года возле здания суда, чтобы посмотреть, что с ними стало. Беспечно болтая и перебивая друг друга, они вырезали на хлебном каравае…

Доктор еще раз протер глаза. Нет, это не сон. Она стоит перед ним и, увидев, что он проснулся, сама испугалась своей дерзости. Она отступила назад и стыдливо потупила взор. – Простите меня, доктор, за то, что я вас разбудила, – тихо сказала она. – Но мне очень нужно лекарство! Доктор пригласил девушку…

Крупной удачей романа представляется и образ матери Тывыкы — Тас-Баштыг. Она — удивительная женщина. Природа одарила её умом, талантом, сноровкой, необыкновенной жизнестойкостью, нравственной привлекательностью. Не теряя своей неповторимости, образ Тас-Баштыг превращается в обобщённый символ, раскрывающий…

– Мы же договаривались… не говорить… – тихо сказала она. Он слышал, как она замолчала там, в той своей комнате, и как там зашуршали цветы, тяжестью разворачивая целлофан, тяжестью своих листьев, стеблей и тяжелых, начинающих уже распускаться бутонов, цветы, которые он купил вечером и которые она хотела…

– А как тут огонь переключается? – это зам. – Ой, бля! – это старпом. – Дай сюда! – это опять старпом. – Вот! – это он же. – Слушай, Сергеич, меня давно мучает вопрос. – А что такое? – Как это вам удалось Великую Октябрьскую революцию совершить? Вы же ни хрена не знаете! – Так. – Вот именно!…

Несмотря на то что я был заметно старше Анны, эта погоня за чистой красотой сделала нас сообщниками и товарищами по приключениям. Ее жизнь проходила в поисках знаний и мудрости, а не только красоты. Все, что могло ответить хотя бы на один из ее многочисленных вопросов, адресованных мирозданию, имело…