Чтение онлайн

Олаф поднял голову. Бородач снова не отвел глаз, лишь чуть сощурился.

— Зимой наступать собрался, солдат? — холодно спросил командующий. — Фураж на исходе. Чем лошадей будем кормить? Снегом, что ли? Морозы усиливаются, припасы почти все съедены. Или ты думаешь, эры пшеницу как икру мечут? То, что случилось в Даугреме — страшное недоразумение, оно не должно повториться! Теперь нас разделяет река, противник успел соорудить защитные насыпи и палисады, Ашары опять соединились с Рощей, вся западная граница с Элигером контролируется мятежниками. Бунтовщикам постоянно идет помощь, в основном ыги и барады, но есть еще

и… вы знаете, о ком я говорю. — Олаф сплюнул в огонь.

— Элигерцы, господин? — пробурчал бородач. — У меня в сотне пятеро элигерцев.

— Местные, — уточнил Олаф.

— Местные, так точно, господин командующий. Цумские, в основном, один вообще из Даугрема родом. А еще один, — махатинец покачал головой, — из Директории приехал недавно, снова завербовался. Еще у Роина служил.

— Почему?

— Его брат, солдат королевского гарнизона, погиб при штурме Даугрема. Теперь он хочет выпить кровь тех, кто убил его родича.

— Даже если это будут его же соплеменники-элигерцы? — Олаф скривил губы. — Элигерец против элигерца!

— Он себя считает мзумцем, господин. Хоть и носит на груди знак Света Элигера, а по-нашему до сих пор с акцентом потешным говорит!

— Что ж… Удачи в бою, солдаты!

Сопровождаемый тяжелым молчанием, Олаф вскочил на храпящего жеребца, которого привел один из его телохранителей в остроконечном шлеме. Махатинцы недобро осмотрели охранника с головы до ног, затем отсалютовали командующему. Взметнулся грязный снег из-под ног жеребца, которого Олаф сразу же бросил в галоп. Сопровождаемый телохранителями, командующий помчался в голову колонны. Солдаты повернулись к костру.

— Подбрось-ка дров, — проворчал бородатый махатинец, обращаясь к одному из часовых, совсем еще юному солдату с заячьей губой и куцей рыжеватой бородкой на худощавом лице, — а то еле горит, твою душу в дупло.

Солдаты долго молчали, грея руки над мечущимся на ветру пламенем. Ржали лошади, а где-то вдалеке принялась бойко отчитывать кукушка.

— Что, Бастиан, года жизни считаешь? — усмехнулся бородач, заметив, как молодой махатинец, чуть приоткрыв рот, прислушивается к пению птицы. — Не бойся, навоюешься еще.

— Да нет, — смутился Бастиан, старательно придавая лицу небрежное выражение. — Глупости это все, сотник Губаз!

Бородатый сотник Губаз пристально взглянул на юношу, но ничего не ответил, лишь еще сильнее оперся о древко. Затем снял с пояса бутыль с чачем, приложился и пустил по кругу, велев сделать глоток, не больше. Солдаты отхлебывали, передавали дальше. Бастиан закашлялся, и, к своему удивлению, так и не дождался обычных беззлобных шуток в свой адрес.

Кукушка прокуковала еще несколько раз и умолкла. Ветер едва не загасил костер, но пламя выстояло и снова яростно затрещало, пожирая хворост. Махатинцы угрюмо смотрели в огонь, и каждый из них думал о кукушке.

Ночью Зезве приснился родной дом. Он шел по цветущей вишневой аллее, выложенная белыми камнями дорожка петляла по саду. В воздухе восхитительно пахло весной, от аромата многочисленных цветов слегка кружилась голова. Носились пчелы и шмели, а со стороны эрских домов доносилась веселая песня: простолюдины радовались солнцу, спорой работе и еще одной благополучно пережитой зиме.

Зезва остановился, осторожно поставил на землю корзинку с кизилом. О, Дейла,

как же хорошо…

Шорох заставил его оглянуться. Аинэ! Девушка стояла под вишней и застенчиво смотрела на Ныряльщика. Удивительная помесь озорства и смущения играла в глазах цвета морской волны.

— Тетя Йиля зовет за стол, очень сердится, — Аинэ улыбнулась, и сердце Зезвы забилось сильнее. — Говорит, вот отправит тебя спать на конюшню и горячей еды лишит на неделю, потому что непослушный, как…

— Аинэ! — Зезва подбежал к девушке, взял ее за руку. Та вспыхнула, опустила глаза. — Аинэ, я…

Морские глаза взглянули на него. Ресницы дрогнули, опустились снова.

— Аинэ, я хотел сказать, что…

Девушка вдруг вскрикнула. Зезва обернулся, попятился. Рука тщетно искала рукоять меча на бедре. Закрыв собой Аинэ, Ныряльщик смотрел на каджа Нестора, который непринужденно сидел на большом валуне и жевал травинку. Дзапов не видно, кадж находился под иллюзией.

— Хороший у тебя дом, рыцарь, — широко улыбнулся змееголовый, выплевывая травинку и наклоняясь в поисках новой. — А погода какая сегодня, а? Слушайте, вы Таисия не видали? Совсем от рук отбился…

Зезва хотел что-то сказать, но не мог — словно железные тиски сжали его челюсти, он лишь беспомощно замычал. Прыснула Аинэ. Нестор поднялся с валуна, протянул призывно руку:

— Пойдем со мной, девушка. Твой рыцарь даже говорить разучился. Разве это достойный жених для такой красавицы?

К ужасу Ныряльщика, девушка оттолкнула его и быстро направилась к улыбающемуся каджу.

— Нет! — с диким воплем Зезва бросился вперед, но чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо. Тщетно пытаясь вырваться, он обернулся. Отец Андриа! Старец улыбался краешком губ и качал головой. Рубцы вместо глаз горели пламенем.

— Да не сомкнутся глаза грешника, сын мой!

Голос слепого старца все еще звенел в голове Зезвы, когда он, закричав, проснулся, весь в холодном поту. Еле заметная полоска призрачного света уже пробилась сквозь решетку его тюрьмы, и капли с потолка тяжело и настойчиво ударялись о камни кладки, расходились кругами по поверхности лужи, словно пытаясь снова вызвать страшного вочаба.

Загремели засовы, и в камеру ввалилось два солдата в легких кольчугах со знаком Рощи на груди. Они молча стали по обе стороны дверного косяка, бесстрастно смотря на севшего на куче соломы узника. За солдатами Рощи появился тот самый надсмотрщик с кнутом, что руководил уборкой трупов со двора и стен. Его небритое лицо с красными глазами и тяжелый винный дух, заполнивший и без того спертый воздух камеры, говорили про бессонную ночь, проведенную в пьянстве. И не только. Зезва заметил, что рука тюремщика вокруг запястья обмотана длинной прядью волос. Женских волос. Губы надсмотрщика разошлись в щербатой, гнилой ухмылке.

— Хорошая была дырка, сладкая, как персик! Монашка, иф-иф…

Тюремщик захохотал, затем вдруг пригнулся, оскалившись еще сильнее. Щелкнул кнут. Зезва вскрикнул, упал на живот. Бок и спина горели. Душевники засмеялись. Стиснув зубы, Зезва поднялся, взглянул в глаза рощевика с кнутом. Тот изменился в лице, угрожающе поднял кнут. Зезва внутренне сжался.

— Дерьмо мзумское!

Свист, удар. Зезва падает на колени. Встает снова. Из прикушенной губы по его подбородку течет кровь.

— Ах, ты, бурдюк с говном…