Звезда Даугрема
Шрифт:
Лучники душевников, засевшие на горе, открыли стрельбу, и несколько рыцарей, утыканные стрелами, покатились в кроваво-черный снег. Но вскоре с горы донеслись жалобные вопли: это подоспевшие махатинские пехотинцы ударили противнику в тыл. Обстрел прекратился, и рыцари бросились преследовать обратившихся в бегство душевников. Некоторых загоняли в угол, прижимали к стене или воротам и кромсали на куски, сбивали лошадьми.
— На соль, на соль!! Мзум и Ламира!! — рычали озверевшие всадники. — На соль!!
Мурман сел на землю. Сбросил перчатки. Голова гудела. Вокруг приходили в себя уцелевшие новобранцы. Они победили.
Влад Картавый молча наблюдал, как с транспортных галер высаживаются
— Заходят нам в тыл, — проворчал рыцарь Рощи Астимар. — Господин, что делать?
Влад оглянулся на мрачных спутников. Храпели лошади, тяжело дышали грязные и потные солдаты — душевники, что сгрудились за тяжеловооруженными всадниками. Резкий морской ветер дул прямо в лицо, а далеко внизу, на покрытый мелкой галькой пляж один за другим прыгали махатинские копейщики, похожие с такой высоты на крупных рыжих муравьев. Вот один из них развернул бело-красное знамя и воткнул в землю. Душевники услышали победный клич, вырвавшийся из глоток врага:
— Мзум и Ламира!! Ваша-а-а-а-а!!
Сузив глаза, Влад смотрел, как ненавистный королевский штандарт развевается на ветру. Дернулась нога. Он заметил взгляд Астимара, развернул коня. Бросил сквозь зубы:
— Всем нашим отрядам передать приказ о немедленном отступлении. В Ашары!
— Но, господин, — простонал Астимар, — это как же… оставить Даугрем?
Влад повернул к рыцарю бледное лицо. Стоящие поблизости арбалетчики попятились. Астимар не опустил глаза, дерзко скривив губы. Предводитель душевников еще несколько мгновений буравил его взглядом, а затем слабая улыбка тронула губы Влада.
— Мой храбрый Астимар, я совсем забыл, что боишься ты лишь гнева старцев Рощи. Поспешим же, не хочу, чтобы мы угодили в капкан. Махатинцы сейчас обойдут холмы, перекроют единственную дорогу, и все, конец! Понимаешь? Отправляемся немедленно!
Вскоре холм опустел. Несколько воронов с громким карканьем устроились на ветках сосны, с интересом наблюдая за копошащимися внизу двуногими. Вороны ненадолго затихли, а затем разразились удовлетворенным хриплым карканьем. Да здравствует война и много еды!
Там, где вечернее солнце золотит увядающими лучами мутные волны Темного моря, а порывистый зимний ветер гонит барашки волн, прячется между вечнозелеными деревьями небольшой монастырь. Дорога к нему опасна и полна пропастей и обрывов. Она обходит стороной довольно обширное поле перед стенами, вьется змеёй по кручинам и склонам, покрытым вечными снегами. Редко когда два всадника могут ехать по ней в ряд. Бездна с плещущей внизу водой иногда так близка, что путник невольно жмется к скале, вознося молитвы Ормазу и спеша побыстрее проехать страшное место. Миновав опасный участок, путешественник оказывается на широком ровном тракте, проложенном давным-давно королем Волчья Голова. Дорога неспешно поднимается в гору. Впереди виднеются башенки храма и дымки деревушки Кеманы, что уютно расположилась вокруг древнего монастыря. Позади сверкают в лучах садящегося солнца воды моря, дует в спину соленый ветер, и темнеет небо, постепенно закрываемое штормовыми тучами. Говорили, что монастырь построен на развалинах древней цитадели ткаесхелхов, настолько древней, что давно канула в лету сама память о первых строителях. Но эры, что жили в Кеманах да летних стойбищах в горах, говаривали: по ночам духи казненных ткаесхелхов шастают по округе, губят одиноких беспечных странников, и даже свирепые пастушьи псы жалобно скулят в ночное время, не смея высунуть носа из-под ног хозяина. В незапамятные времена Древней Эры, когда Война Кровавой Зари шастала по земле с огромной косой, будто бы устроили остроухие в своей крепости последний оплот разгромленных владык мира — гордого народа ткаесхелхов. Люди им хорошо тогда всыпали, говаривали восторженно простолюдины. А когда цитадель нелюдей взяли, устроили
хорошую резню. Ибо кровь невинных и века рабства призывали к отмщению. Пастухи, что ночевали с отарами в горох, рассказывали, как кричат неуспокоенные души остроухих, тех самых, которых победители сбрасывали в пропасть.Через сотни лет, когда развалины цитадели почти исчезли, сюда пришли монахи, чтобы заложить монастырь, к пущей радости жителей деревушки Кеманы, которым теперь не нужно было переться вниз, к побережью, чтобы помолиться богам в прибрежном городе Даугрем. Монастырь построили быстро, и ничто больше не напоминало про старую крепость нелюдей. Лишь подземелья и сеть катакомб, уходящих чуть ли не к Большому Хребту да байки старых монахов — вот все, что осталось от древнего народа. Величие обратилось в прах.
Одинокий всадник в рясе Храма Ормаза осадил уставшего коня и приложился к початой бутыли. Вытер рот рукой, вздохнул.
— Хвала Вседержителю, — пробормотал он, — успеваю в Кеманы до темноты.
Он боязливо огляделся. Кричали вдалеке чайки, пошел мокрый снег. Путник решительно пришпорил лошадь и поскакал вперед, к показавшимся столбикам, обозначающим начало монастырской земли. Когда он достиг их, уже полностью стемнело. Вдалеке гостеприимно сверкали огни монастыря, а на веранде первого дома сердобольный хозяин выставил фонарь, худо-бедно указывающий путь поздним гостям. Верно, там корчма, решил всадник, приободрившись. Проезжая покосившиеся столбы, невольно вздрогнул от вида полурассыпавшихся каменных дэвов, что охраняли въезд. Дэвы яростно скалили зубы, занеся над головами дубины. Путник покачал головой.
— Дейла Заступница, что же это такое? Обязательно поговорю с настоятелем. Что за нечестивые идолы?
И тут дикий вопль достиг его слуха. Всадник подскочил в седле от неожиданности, выкатил глаза и схватился за нож. Его губы зашептали молитву.
Новый крик. Вернее, вой, яростный и длинный. Ненадолго показалась ущербная луна, осветила парализованное ужасом лицо всадника. Он осенил себя знаком Ормаза, дрожащими пальцами затянул потуже тесемки монашеского плаща и поскакал вперед, прижавшись к шее встревожено заржавшего коня. Пролетев стрелой по безлюдной улочке, завернул направо, к воротам храма, над которыми с натужным скрипом раскачивался на ветру тусклый фонарь.
— Открывайте! — путник неистово забарабанил кулаками, со страхом ожидая нового вопля. — Отворите, во имя Ормаза!
Вой вернулся. Причем в этот раз настолько близко, что в ужасе заржал конь, забил копытами, а его бледный от страха хозяин едва не свалился прямо в жижу из грязи и тающего снега. Из последних сил удерживая дрожащую лошадь, человек в монашеском плаще облокотился о ворота спиной и стал яростно бить в ворота ногой. При этом он затравлено озирался, пытаясь что-то высмотреть в черных выбоинах улочек села. Заскулил где-то пес. Снег усиливался.
— Да открывайте же, Кудиановы дети! — взвыл монах, выбиваясь из сил.
Когда невидимое чудище снова огласило окрестности яростным рыком, несчастный путник прижался к воротам, обливаясь потом. Диким взглядом он всматривался в темноту, в страхе ожидая, что оттуда вот-вот выпрыгнет нечто ужасное…
— Где же вы?! Открывайте, ради Вседержителя Ормаза!!
Наконец, зазвенели ключи, и двери раскрылись.
— О, Дейла, отец Гулверд, это ты? — раздался виноватый голос. — Заходи, заходи! Ох, прости меня, уснул!
— Ормаз простит, — прохрипел отец Гулверд, вваливаясь в ворота и таща за собой храпящего коня. Не выдержав, бросил в руки удивленного толстого монаха-привратника поводья, и самолично закрыл ворота, оперся спиной, вытер пот со лба. У него дрожали руки и ноги.
— Гелкац! — выдохнул он. — Значит, не врут эры?
— Гел? — засмеялся привратник, задвигая засовы. — Ну, что ты, отче. Это ж волк-бедолага, на луну воет с голодухи! Идем же скорее, холодно же!
— Разве волк может так вопить? — Гулверд тщетно пытался унять дрожь.