Чтение онлайн

Поразительно ясно, во всех деталях помню все, что в течение этого молчания неслось нам навстречу, проплывало мимо, оставалось позади. Справа от шоссе тянулась полоса смешанного леса, местами он подступал прямо к асфальту, потом снова отходил за бугристый луг. На лугу цвели колокольчики. По другую сторону шоссе несколько грунтовых дорог подряд отходило влево, там виднелись коровники, изгороди, загоны, силосные башни, красивые домики. Навстречу катили грузовики и легковые машины, один огромный, неуклюжий и угрожающе выглядевший панелевоз, два экскурсионных автобуса, «ЗИЛ» с фургоном вместо кузова, тоже экскурсионный, стайка спортсменов-велосипедистов…

До сих пор помню потеки дождя и пота на лицах гонщиков,

на их лицах, осунувшихся от напряжения и искаженных азартом, помню их сине-белые футболки, помню даже то, в каких местах и у кого они были совсем мокрые — на каждой футболке расплывались темные пятна пота и дождя, отчего ни один велосипедист не походил на другого. На груди одного из гонщиков было пятно, по форме в точности походившее на Исландию. Однажды, много месяцев спустя, я встретил одного из этих велосипедистов в Таллине, на улице Кинга, я узнал его, хотя на нем было серое демисезонное пальто и темные очки, он вышел из юридической консультации…

На светло-зеленом мопеде рижского завода навстречу катила старушка с испуганным лицом, примерно семидесяти семи лет, сзади на багажнике лежала продуктовая сумка…

Помню жаворонка, который прямо с края асфальта отвесно поднялся в серое небо…

Потом перед моими глазами мелькнули лица, лица из совсем недавнего прошлого — лица с поджатыми губами.

Потом Крути. Как он вышагивал передо мной четким солдатским шагом, и как он весьма логично и убедительно все объяснял мне, и как я послушно с ним соглашался, и как я его понимал, именно так, как всю жизнь пытался понять людей, которые хоть немного удосуживались передо мной раскрыться, — понять и пойти навстречу им…

Господи-господи-господи, ты свят, нем и туп, чертов чертяка ты полосатый… этакий… подкаменный… Синки-винки. Щелк! Йок. «Йок» по-турецки значит «нет».

Да, именно это я и подумал.

И тут — на меня как раз украдкой взглянул один из мальчуганов — я вспомнил о двух обстоятельствах.

Случайно или нет, но в контрсловах я допустил небольшую ошибку, немного напутал, пару слов в правильном аспекте, то есть, конечно, в аспекте контрслов произнес в неправильной последовательности. Я не знал, имеет ли это какое-нибудь значение, но я об этом вспомнил.

И еще — «абсолютная гарантия», она просто не могла исчезнуть. На то она и «абсолютная гарантия». Этого Крути, человек сведующий, не знал. Больше ни у кого, вспомнил я, такого камешка не было. Возможно, именно поэтому меня иногда называли мастером?

О-о-ох!

Так-так-так.

Да, кажется, я действительно стал в последнее время равнодушен к своей работе, стал рассеянным, поверхностным, ленивым.

Да, будучи продуктом своего времени, я постеснялся сказать Фатьме: «Я тебя люблю».

Да, я стал немного тщеславным. Я ничего не имел против того, чтобы время от времени, включив радио, услышать в какой-нибудь молодежной передаче собственный сдержанный голос, я ничего не имел против того, чтобы кто-нибудь из знакомых, обратив внимание на мой мировой джемпер или куртку, нашел их модными.

И еще одно неприятное обстоятельство я вспомнил: Крути. Терпеть не могу слова «борьба». Терпеть не могу, когда говорят или пишут, что жизнь — это борьба. В мирных условиях оно звучит как преувеличение и даже как-то режет слух. Но я понимал, что мне предстояла самая настоящая борьба с круглолицым типом, который подло и коварно воспользовался беспомощным положением другого человека, другого волшебника… Ах вот, значит, как это проворачивают — когда у человека голова разламывается и он ни о чем не может думать и ничего не помнит, то ему говорят: во всем виноват… И так далее. Ох, от своего молчания я дошел до белого каления.

И я сказал очень тихо,

очень деликатно и очень убедительно:

— Дорогой Калев, остановите, пожалуйста, машину. Мне надо выйти.

Меня поняли… ну, в Определенном смысле. Калев вопросительно взглянул на супругу, та кивнула, и «Волга» съехала на щебенку обочины.

— Нет, нет, — сказал я. Я решил быть так честен, как только возможно. — Я должен вернуться обратно. Только что вспомнил.

— Что вы говорите? — изумилась Вальве, — Но послушайте, товарищ Неэм… Кааро, вы сами-то понимаете, что говорите?

— Прекрасно понимаю, — ответил я слегка дрожащим голосом. — Я, наверное, похож на полоумного. Но что делать — я только что вспомнил, что потерял где-то там, ну, где вы меня подобрали, кое-что очень важное… Ну, кое-что, без чего я не смогу… делать свою работу. Образчики… горной породы. В коробочке. Понимаете? Я должен вернуться обратно.

— Что с вами? — шепотом спросила Вальве после долгого молчания.

Словно сквозь сито, сонно сеялся на стекло спокойный дождик. Двигался дуэт «дворников», деловито проводя дуги, похожие на полукруги прокоса. Жик-вжик. Мои прокосы там, в юго-западной Эстонии, должно быть, сейчас мокрые. Жик-вжик. Молча смотрели на меня токарь Калев, его теща, его смирные ребятишки, смотрела его жена, закройщица Вальве. В машине было так тепло и так славно пахло резиновыми игрушками. Жик-вжик, прокосы дождя на ветровом стекле. К моим глазам поднесли надутого резинового жирафа. Грустный дядя, посмотри, это жираф.

— Слезе пьянчуги грош цена, — сказал я, вытащил носовой платок и громко высморкался.

В конце концов я все-таки подхватил насморк.

Когда все было позади и время уже приближалось к десяти часам, дождь, наконец, начал выдыхаться, накрапывать перестало, и вдалеке над морем, за кустами и перелеском, послышались крики чаек, а на небе сквозь лиловато-серую дымку проступили блекло-розовые и блекло-оранжевые полосы закатного света, я снова сидел возле той самой автобусной остановки, где днем, отчаявшись, махал рукой владельцам машин и водителям автобусов с поджатыми губами. Позади меня были две двери — обитая крест-накрест железными полосами, замкнутая большой щеколдой дверь магазина и запертая на внутренний замок дверь отделения связи — да еще неровный двор, посыпанный битым кирпичом; я, безумно усталый, сидел на своей дорожной клетчатой сумке. Сидел, можно сказать, полностью предоставленный самому себе и не спеша допивал последнюю бутылку лимонада.

Шоссе было по-вечернему пустынно. Вечер понедельника где-то под Пярну. Меня охватило ощущение, что все это уже было, да, точно так же, причем не единожды — далекие крики чаек, вечерний свет, вечернее благоухание омытой дождем зелени, и то, что июнь кончается, и то, что я в полном одиночестве и предоставлен самому себе, и состояние неясного ожидания. Это ощущение было вроде некой спирали — параллельный виток, только и не мог определить, суживается эта спираль или, наоборот, расширяется.

Допивал лимонад. Физически чувствовал себя в общем неплохо, если не считать огромной честной усталости.

И вот о чем я вдруг вспомнил. О далеком детстве. О толкучке, где среди всякого барахла торговали марками, иногда даже в великолепных кляссерах. Пропойца, дойдя до ручки, спустил цену на свои африканские марки до последнего предела. Тогдашние десять рублей — это была смехотворно низкая цена. Но у меня не хватало трех рублей шестнадцати копеек. Как же мы смотрели друг на друга — этот одинокий пропойца в обтрепанном, потрескавшемся макинтоше и я, несовершеннолетний филателист с тоской в сердце! Два долгих, напряженных, безнадежных взгляда. И марка, на которой позади монументального льва разлеглись львицы. Потом я просидел два сеанса подряд на фильме «Королевские пираты».