Звенит, поет
Шрифт:
— Да-да, это так же просто, как «здравствуй», как солнце, как воздух, ветер, шоссе… — усмехнулся Крути. — Ведь ты же знаешь, что существуют контрслова, И я их сказал. Вот так-то.
— О!
— Что? Сказал, и все. И сейчас могу повторить: в сказку, даже в невозможное …
— Не надо, Крути! Или… зачем ты это сделал?
— Зачем? Какое это имеет значение? Эта ерунда стала мешать мне в жизни, понимаешь? Слушай, собственно говоря, я же ведь никого не просил и ничего не предпринимал, чтобы сделаться волшебником. Это такая же случайность, как, например, родиться трёхруким. Но я человек простой и при том практичный, сейчас я, к примеру, работаю инструктором отдела культуры в одном районном центре…
— Крути, а почему ты меня преследовал?
Крути помолчал, внимательно, словно изучая, посмотрел на меня, прищурившись и склонив голову набок. Взгляд его был не слишком дружеский.
— Потому что
— Да что ты говоришь? Крути закурил новую сигарету.
— Не может быть! — поперхнулся я.
— Все может быть, и, насколько мне известно, ты ведь ничему больше не удивляешься. Теперь слушай, я буду говорить с тобой спокойно и назидательно, как студент-диплом ник с абитуриентом, как пенсионер с бывшим сослуживцем, хоть ты и старше меня… Я тоже когда-то был славным и добрым парнем, Неэм, и я тебе в общем-то не желаю зла… Ты человек разумный и должен меня выслушать.
Вот что я услышал. Года три назад Крути произнес контрслова и надеялся, что вышел из игры. Из игры и из игры. У него имелись на то веские причины, и сперва вроде бы все было в порядке. Но довольно скоро у него ухудшилось самочувствие, — например, будучи по натуре деятельным и энергичным человеком, он иногда вдруг впадал в необъяснимую меланхолию, а иногда, наоборот, его охватывала беспричинная ярость, доходящая до бешенства, а потом возникали какие-то неясные воспоминания, ребяческое сентиментальное желание начать жизнь заново.
Скверно было то, что он вовсе не забыл все, как должно было случиться после того, как произнесены контрслова. А хуже всего было то, что Крути никогда не мог предугадать капризы своего настроения, они совершенно неожиданно одолевали и выматывали: его, хладнокровного и спокойного молодого человека, и только благодаря непредвиденной случайности он однажды напал на след. Как-то раз, в канун Иванова дня, — это было в южной Эстонии, где Крути оказался но служебным делам — он. совершенно случайно повстречался с волшебником, который, взмахивая палочкой, побуждал зацвести обширные заросли папоротника. Волшебник оказался жизнерадостным молодым человеком и притом весьма известным шашистом, он решил таким необычным способом отметить свою победу в трудном турнире. В тот же самый вечер Крути овладела сильнейшая тоска, это было хуже ревматизма, хуже зубной боли. Естественно, он разозлился, и так же естественно, он предположил, что обнаружил эту взаимосвязь.
— Так вот, шашист отказался добровольно, — кратко заключил свой рассказ Крути. — Правда, его постигла небольшая неприятность, он заболел, но теперь-то вроде бы его заболевание наконец прошло…
— Чем заболел?
— Тронулся слегка… Однако это со всяким может случиться в наше беспокойное время. Особенно когда человек испытывает такое интеллектуальное напряжение, какое сопутствует соревнованиям шашистов.
Вкратце рассказал мне Крути о последующих годах. Только по одному ему известному методу он выявил всех остальных волшебников. Вместе со мной их было четверо. Крути вовсе не был каким-то злодеем, но если человеку из-за беспечных шалостей других людей периодически приходится испытывать мучения, которые хуже зубной боли, и если у него есть и иные веские причины, то не удивительно, что Крути, можно сказать против воли, вовсе того не желая, вынужден был стать злым волшебником. И, как к великому удовлетворению выяснилось, он смог вредить только другим волшебникам, а все прочие, случайные участники той или иной игры, в том числе и учигры, оставались невредимыми, незапятнанными, незатронутыми. Это было честно и гуманно.
Около двух лет назад один волшебник, веселый таксист из Тарту, трагически погиб в автомобильной катастрофе — его сбил какой-то лимузин, личность владельца которого установить не удалось.
— «Роллс-ройс»? — спросил я, забыв об осторожности.
— Вполне возможно, — равнодушно ответил Крути.
Другой волшебник оказался пожилым человеком, пчеловодом из озерного края. Недавно у него обнаружили рак, и сейчас…
— Ну он, очевидно, до осени протянет, а там перемена атмосферного давления окажет влияние на истощенный организм и… да, грустная история, что и говорить, — заключил Крути.
Обо мне у него не сложилось определенного представления. Сначала он даже считал, что я тоже произнес контрслова. Поскольку я за последние годы в самом деле (если не считать нескольких произведенных от нечего делать незначительных и невинных действий, вроде, например, некоторых локальных улучшений погоды) ничего не делал, Крути принял меня за довольно разумного человека. Во всех отношениях солидный товарищ, научный работник, не какой-нибудь шалопай.
— Ты же такой симпатичный юноша, — сказал Крути. — Ну с какой стати дернуло тебя вытащить из ящика эту паршивую жестянку. Знаешь, как меня в этот миг полоснуло по сердцу, — хуже, чем когда
зуб рвут!— Я и сам не могу понять, — почесав в затылке, ответил я.
— И вообще, если говорить серьезно, — сказал Крути, закуривая очередную сигарету, — эта игра — просто наивная чепуха, ты не находишь? Эх, коллега, коллега… Время не то. Другое время сейчас. У тебя ведь кое-какой жизненный опыт есть, наверняка тебе приходилось встречать таких демагогов, которые по любому поводу веско изрекают: весьма недурно, очень красиво, но — время не то, так что мы никак не можем это разрешить…
Голос Крути звучал почти ласково.
— Вот в таком разрезе, значит, да. А знаешь, я тоже один из таких демагогов. Да, я не могу разрешить, чтобы ты, последний действующий волшебник, продолжал меня нервировать. Да-да, твоя деятельность нервирует. Ох, жутко вспомнить, как меня кольнуло вот здесь вот, когда ты собрался в поездку! К счастью, я прочитал в газете, что ты направляешься в Поркуни.
— В районной газете?
— Нет, в республиканской.
— Аах-ха!
— Эх, коллега, коллега… Сперва я решил договориться с тобой, как честный человек. Для начала я явился лично и предупредил тебя. Так ведь? Но до тебя не дошло. Тогда я стал делать, что мог. Я ведь знаю, что ты человек одинокий, что тебе нужна теплота и нежность женской души… ну, вот я и отвалил тебе полный автобус красавиц, целых семь штук. Да-да, нечего круглые глаза делать. Лагерь в Поркуни у этой бригады вообще не значился в маршруте, но я устроил так, что им вспомнилась прошлогодняя поездка в этот лагерь, хороший прием, уют, приятный банкет после выступления… К тому же они устали и Поркуни оказался по дороге. Ну вот, тебе был предоставлен широкий выбор: из семи девушек по крайней мере пять свободны… Ты и выбрал — стремглав и наспех… Я считаю, что тебе по темпераменту больше подошла бы какая-нибудь Хелла или Эне, но, что теперь говорить, ты глазом не моргнув кинулся на Фатьму…
— По-моему, это она кинулась…
— Слушай, юноша, ну какое это теперь имеет значение? Вот так-то вот. Странный ты человек… Знаешь, именно благодаря тому, что ты, сваляв дурака, остановился на этом наименее подходящем для тебя варианте, на варианте «Фатьма», позже, когда ты начал баловаться с играми и когда мне из-за тебя пришлось маяться, меня осенила одна имеющая легкий кинематографический привкус идея. Я взял и смастерил местный вариант Фантомаса… Это пришло мне в голову просто по звуковой ассоциации: Фа — Фа, понимаешь? Эх, коллега, коллега… Игра изжила себя. Ты не находишь? Ну, поморочил голову некой девице по имени Марге, — по-моему, это то же самое, что физическое насилие, серьезно. А до этого подбил какого-то зеленого поэта накропать маловразумительные стишки, теперь они простым людям дурят голову и доводят до остервенения… Да, кстати о Марге. Жалко ее, конечно; Все мы время от времени поглядываем на совсем молоденьких, хорошеньких девушек где-то там, в сторонке, где-то в десятом ряду у стенки, но ведь они уже не про нас, они именно для того и существуют, чтобы мелькнуть перед нашими глазами в полутьме зала, согреть сердце… Слушай, да мы же ведь не знаем, что с ними делать, не так, что ли? А ты что натворил? Ты же испортил ей молодую жизнь. Что из этой Марге получится, как ты думаешь? Старая дева. Точно. Или нет, она девчонка смазливая, выскочит замуж, но в душе она останется убежденной старой девой. Знаешь, осенние листья, «море люблю ужасно. я…», может, раз в месяц и допустит до себя супруга… Она, кажется, хочет стать учительницей? Ну что я сказал — точно, так оно и будет. Может быть, она даже начнет составлять гербарии из осенних листьев. Юноша, но время, — право же, не то сейчас время, уверяю тебя! Время другое. И скажи ты мне еще, ну чем плохи мои свинства? Забористые сюжетики, ты не находишь? Слушай, коллега, толпа же ведь обожает Фантомаса! Он, может быть, в самом деле герой нашего времени. Вот скажи, почему мальчишки не пишут на стенах «капитан Грант» или «Немо», а пишут именно «Фантомас»? И все прочее — зловещий вертолет новейшей конструкции и ярчайшей расцветки. Разве не эффектно? Факт! Этот вертолет всех вас взбаламутил. Ну что по сравнению с ним какая-то лиса-босанова? Далее — порочная Десподита. Хм, моя жена — прекрасная актриса, ты не находишь?.. Я мог бы сварганить впридачу какого-нибудь спортивного журналиста, какого-нибудь придурковатого французского полицейского, да разве все успеешь… Так что давай договоримся, коллега. Скажи контрслова, выброси барахляные камешки в кусты и стань человеком.
— Я не знаю;
Крути подошел поближе, положил руку мне на плече и сказал искренне:
— Я ведь мог бы тебя… Пока ты спал… Или еще проще: ты бы проснулся, а коробочки нет. Как ярмарочной шапочки. А?
— Угм, — покорно кивнул я,
— Но я тебя уважаю. Ты парень культурный. С тобой можно действовать методом убеждения. Ну скажи сам, не замечаешь ли ты, что в своей работе, я имею в виду эту, как там ее, ну, в научной деятельности, так не кажется ли тебе, что последнее время ты стал каким-то поверхностным, рассеянным, легкомысленным? Ты ведь способен на гораздо большее.