Золотой дождик
Шрифт:
От этой ругани я напрягся, но потом второй вагон дерьма прошёл как по маслу. Впереди была целая жизнь. Для туалета покупали дешёвое мыло. На этикетке красовалась пчела и уродский цветок. Я привык, что какое-то уёбище вечно наливает воду в бутылку, когда мыла остаётся на дне. Он это делает, чтобы последняя порция не пропала, потому что остатки скапливаются на дне и не поднимаются по дозатору. Вот интересно, где-нибудь в Европе, где-нибудь в ПАРЫ-ЫЖЭ тоже такие умные? Не уверен, вряд ли кто-то хочет пшикать эту холодную, мутную дрянь себе на ладошки, особенно если хочет их помыть. Вот бутылка и стоит уже неделю, никто ею не пользуется. Обычно её выкидывали, когда кто-то без нормального мыла уже не выдерживал. Почему мы не выбрасывали сразу, я не знаю, наверное, тот, кто это сделал пусть и убирает,
Последнее, чего хотелось перед уходом – это попрощаться с коротышкой-подругой и сдать пропускную карточку. Только я хотел приложить карточку к двери, как та сама открылась. Наверное, меня ждали. Она хорошая девочка и ненавидела это место также, как и я. Клялась, что тоже свалит от сюда в сентябре, может чуть позже, чтобы не потерять полагающиеся ей премии. Но она никуда не денется и останется здесь на долгие годы, останется здесь навсегда. Она очень низенькая, и уже сгорбилась. Когда обняла на прощание, никак не хотела отпускать. Я предпринял попытку освободиться, но она всё ещё крепко держала меня. Это было уже неприлично долго. Из кабинета в кабинет прошлась одна, она и не пыталась скрыть, что пялится. Бляяя, вот в этом и проблема, я знал всё, всё, что будет происходить дальше, я знал, что будет через 4 минуты, я знал, что будет через час, что будет без пятнадцати шесть, я даже знал, что будет со мной через 20 лет. Не было ни одной ситуации, способной застать меня врасплох. НИ ОДНОЙ. Через доли секунды я уже понимал, что нужно делать, и мой мозг при этом напрягался на процентов пять, от тех пяти, которые вообще способны работать в этой коробке из костей. Мне и не нужно было столько кислорода, столько еды, столько счастья, столько интернета.
– Ну всё-всё. Ты помнишь?
– Что? – спросила она отойдя.
– Сентябрь, или максимум январь. Ты обещала, – я оттопырил мизинчик.
– Постараюсь.
– Может пообещаешь уже?
– Отстань, – она ухватила мой палец, – обещаю постараться.
Кабинет «административщиков» был недалеко, так что когда я заходил, она всё ещё смотрела мне вслед.
– Ну, всё, – сказал я им, – карточку сдаю и рыбку отсюда.
Они посмотрели.
– Какую рыбку? Что за рыбка?
– Карточку сдам и СИБАСА отсюда, на все четыре стороны, – улыбнулся я.
– А-а-а-а, СИБАТСЯ – значит. Это хорошо, что ты юморишь, так и в комики заделаешься. Кстати, куда ты?
– У меня, кстати, друзья комики, на открытых микрофонах выступают. А я в рекламу наверно.
– М-м.
У того, что сидел поближе было две чашки. Та, что пустая, с позолоченным ободком по горлышку, годов 80-тых, внутри обдата толстенным чайным налётом. Лишь пошкрябанности ложкой мешали её беспросветной тьме. Про такие чашки говорят, что чайного пакетика им и не надо, просто заливаешь кипяток, и со стенок заварка сама наберётся. Такого добра здесь навалом.
Я поднял карточку.
– Кому?
– На край стола положи.
– Подписывать надо чё-то, нет?
– Нет. А она у тебя как новая.
– Недавно взял.
– Мог и не брать уже, ха-ха, ну давай.
Я попрощался и вышел. Когда закрылась дверь, я понял, что карточка нужна, чтобы пройти через турникет, но просить их кислые ёбла поднять жопы было невыносимо, особенно терпеть ту доли секунду, когда он будет искать вариант, чтобы не подниматься. Приблизившись к турникету, я решил в последний раз просмотреть наш Федеральный закон, он весь в зеркальной позолоте. Как и раньше я ни хрена не понял – большее, что меня интересовало – это моё отражение между букв. Холл делил турникет – такой хромированный заборчик из двух горизонтальных хреновин. Я ловко пропихнулся между ними и вызвал лифт. На серверах я здесь числился ещё с утра,
поэтому формально, не выйдя по карте, останусь протирать здесь штаны до следующего обновления системы.Спустился по лестнице и прошёл последний турникет. Там светит Солнце. Когда я выходил, я толкнул дверь, и солнечный свет обдал все мои чресла и эти драные, блестяще, ебучие туфли, которые мне больше никогда не придётся натягивать на ноги. Нахуй туфли, галстуки, пиджаки! Тот парень, что умер в автобусе на Аляске со мной бы согласился. Мимо по улице проковыляла трёхногая дворняга.
Дорога была свободной, естественно. Когда позвонила мама, я как раз проезжал то место, где в 90-тых мужик тормознул набитую взрывчаткой машину и базарил с военным репортёром.
– Привет мам.
– Где ты?
– В центре, где инженер на жигулёнке с бомбой…
– Заедь ко мне.
– Но я сейчас…
Она положила трубку. Переулки ждали меня. Через спуск было добраться проще, и я завернул на него. Света здесь маловато, потому что постройки высокие, но реку всё равно было видно. Машины не ехали, зато по сторонам были припаркованы битком. Так продолжалось метров 50, пока я не увидел двух девушек. Они катили на самокатах прямо посередине. Они виляли зигзагами и не торопились сворачивать, а я не торопился их догонять. Сзади никого не было, так что это было допустимо. Они виляли туда-сюда, у одной были бежевые штаны. Это было самое начало, когда самокаты стали «иметь» велосипеды во все дыхательные и питательные. Мои друзья в велопрокате это знали, но закупаться вдогонку к ассортименту ещё и десятком самокатов себе позволить не могли. Но всё-таки это было естественно, что всё сойдёт к девчонкам на самокатах с моторчиком, все мы их видели.
Когда выруливал задом к калитке, я увидел у вторых ворот новый Nissan моего дядьки. Лай нашего шпица уже тут. Я нажал на домофон и открыл калитку своим ключом. Тут же была моя сестрица, она якобы что-то делала на улице, но на самом деле просто скрывалась от эпицентра проблем. Хорошо седая, хоть и скрывает это, всего на 6 лет старше меня.
– Оставь надежду всяк сюда входящий – улыбнулась она.
– Дом, милый дом.
Мы обнялись, но она знала, что я знаю, что именно она растрезвонила о моём увольнении. Она всегда хотела быть любимицей. Обычно мамина собака начинает кружиться и писаться от счастья, но в этот раз она просекла, что дело неладно, и просто топала лапами и что есть мочи улыбалась.
– Ути моя мохнатушка, клясавица, как я по тебе соскучился, а ня-ня-ня-красавица, а-ня-ня-ня-красавица.
Ей стало повеселее, и мне тоже.
Мама встретила меня у входа. Она любит всю эту театральную херню, и выпятила нижнюю челюсть, что лишало её привычной красоты где-то на процентов 40.
– Пойдём, – больше она ничего не сказала.
Зал, стол, два дивана, два кресла, шкаф со стеклом. Три огромные фотографии висят на стене, со свадеб брата, сестры и меня. Мама и папа есть на всех. Мама такая же как на фотографиях – красивая, если, конечно, не считать эту проклятую выпяченную челюсть, а вот отца уже нет. Вместо него здесь торчал мой дядя. Мы сели. Молчали секунды три. Собака в комнату не зашла.
– Не хватает, – заплакала мама, – не хватает мне сил. Хь-хь отец справлялся, а…а я не могу. Не могу! Хь-хь. Мальчик, мой мальчик, талантливый, способный мальчик. Куда…когда был тот момент, когда ты стал катиться вниз? Я не заметила его. Не заметила…
Дядька смотрел в пол, будто на похоронах, а она продолжала.
– Что мне говорить…м-м? Ч-Т-О ТЫ предложишь мне говорить остальным? У меня все спрашивают: «Что произошло?», «Что там с Данилой?», «нужна-ли помощь?». А я не знаю, как отвечать, я сама не знаю что с Данилой!
– Мам да просто…
– Замолчи-замолчи! Замолчи я сказала!
– Прости-прости, я думал ты спрашиваешь.
На самом деле у неё никто ничего не спрашивал, они узнали об этом только сегодня, легко догадаться от кого.
– Когда ты уволился?
– Я, неделю назад.
– Господи! И ты молчал! А Маша что?
– Ничего.
Маша не знала.
Сперва я молчал и терпел, потом мы стали ругаться и в конце концов всё перевернулось вверх дном.
– Не ори на мать! – рычал мой дядька