Чтение онлайн

— Кажется, вы и нас решили заставить попотеть, не только своего гнедого.

— Вполне возможно, что вы еще побегаете с высунутым языком за моим гнедым.

— Что же, и побегаю, да боюсь, как бы этот мой высунутый язык не навлек на меня беду.

— И правильно, бойтесь. Но не горюйте, стоит человеку лишиться головы, и он сразу избавляется от всех хлопот и забот!

— О чем это вы, юноша? Вы меня так запугали, что я и близко к вам не подойду. У меня и в городе дел хватает, вовсе не обязательно было мне ехать на это гулянье. Остался бы я, глупый, в городе и послал бы вместо себя Гавваса.

— Ну вот, вы сразу и на попятную, — проговорила Бадия серьезно, украдкой взглянув на Зульфикара. — Пойду спрошу разрешения

у мамы, и отправимся к святому.

— Но сначала недурно бы позавтракать, — возразил Заврак. — Я так голоден, что готов вместе с вашим гнедым жевать сено.

— Вы, господин Нишапури, даже на таком празднике, даже в присутствии дочери вашего учителя только о еде и думаете, только и заботитесь что о своем чреве.

— Во-первых, вы не дочь, а сын моего учителя, во-вторых, вы не Зулейха, а я не Юсуф, [19] так что нам нечего церемониться друг перед другом. А в-третьих, всем этим умным речам я предпочел бы сейчас добрый кусок хлеба.

— Ай да Нишапури! Ладно, идемте завтракать.

Масума-бека уступила после настоятельных просьб дочери и, оставив мужа с друзьями, отправилась к подножию горы Кухисиёх, к святому. Бадия пожелала сама нести поднос с приготовленными для святого слоеными лепешками. Пещера находилась примерно в двух фарсангах от того места, где стояли шатры, и была хорошо видна из долины. Женщин сопровождали Заврак и Зульфикар. Присоединился к ним и Худододбек. Откуда только взялась эта несвойственная ему скромность и почтительность — сын Кавама был любезен с Масумой-бека и вежлив с Зульфнкаром и Завраком.

— Воистину чудо! — сказал Худододбек, насмешливо улыбаясь Бадие и оглядев ее с ног до головы. — Поздравляю!

— А ведь я ходила молить Амира Давуда Барласа, чтобы он вместе с братом взял меня на войну защищать наше отечество. Но он отказал, — отрезала Бадия.

— Весьма похвально, — промямлил Худододбек сдав, ленным голосом. Настроение у него сразу испортилось, и он как-то сник. — Ваша отвага и мужество, — продолжал он, стараясь замять неприятный для его самолюбия разговор, — достойны всяческого восхищения.

Война тоже имеет свою прелесть… Со всех сторон собирается множество людей, шутят, рассказывают разные интересные истории, делятся всем, что есть…

— А знаете, я слыхала, что, когда со славой вернутся наши храбрецы с войны, начнут сечь головы тем, кто уклонялся от бранных дел, — отрезала Бадия. — Слыхала я это от людей, близких ко двору. И помнится, еще подумала, не достаточно ли голов, отсеченных на войне! Было бы весьма прискорбно, если бы еще и здесь начали рубить головы.

— Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь приятном, — мягко прервала дочку Масума-бека. — Война, слава богу, кончилась. Мирза Мухаммад Тарагай и славный Амир Давуд Барлас возвращаются. Если господь будет к нам благосклонен, скоро приедет и сыночек мой Низамеддин.

Желая хоть как-нибудь утешить пристыженного Худододбека, добросердечный Заврак, хоть и слыл насмешником, обратился к юноше.

— Послушайте, бек, вы часто бываете у Пули Малана и Герируда. Ваш отец, говорят, возглавил перестройку моста?

— Да, — оживился Худододбек, — а я ему помогаю, присматриваю за работами.

Однако голос его прозвучал глухо, словно сорванные струны. На самом-то деле он ходил к мосту; но вовсе не на строительство, а на петушиные бои.

Получив «оплеуху» от Бадии, Худододбек совсем притих. Он шел слева, слегка поотстав от Заврака.

У самого входа в пещеру, на высоком и плоском камне, сидел

знаменитый святой — худой, обнаженный до пояса старец; сейчас он усердно поддерживал огонь в костре, кидая в него сухие сучья. Камни у входа в пещеру и даже вокруг пещеры почернели от дыма. Святой то и дело подправлял сучья, дул на огонь и передвигал кумган.

Поклонившись хмуро глядевшему на них святому, гости положили перед ним приношения и бросили в старую глиняную чашку по серебряной монете, затем, согнув колени, уселись вокруг костра. Святой простер руки, благословляя пришедших, потом поднялся с камня и удалился в пещеру. Через минуту он вынес оттуда затейливо витые бараньи рога. Все, начиная с Масумы-бека, по очереди приложились к ним, и святой снова унес их в пещеру. За все это время он не промолвил ни слова, будто немой. Все приходившие сюда поклониться великому молчальнику знали, что он редко размыкает свои уста. Но если ему все же задавали вопрос, он отвечал коротко. Впрочем, вопросы задавали ему редко. Приходившие на поклонение отдавали свои дары, прикладывались к рогу и так же молча удалялись вспять. Возле святого суетился какой-то старичок.

Бадия кинула в глиняную чашку одну монету и обратилась к святому:

— Помолитесь за здравие моего брата Низамеддина, ушедшего на войну, скажите хоть что-нибудь о нем… и обо мне тоже…

Масума-бека была поражена дерзостью дочери. Да и все, затаив дыхание, глядели на святого.

— Брат твой скоро вернется, — проговорил святой и шепотом прочел молитву. Потом пристально поглядел на Бадию. — А ты станешь невесткой в хорошем доме. Будешь жить долго, родишь семь сыновей и семь дочерей.

Бадия залилась румянцем.

— Покайся, покайся, — шептала Масума-бека дочери. Но Бадия продолжала сидеть, не разжимая губ. Затем низко поклонилась святому и стала спускаться по тропинке вниз. За ней поднялись и все остальные и, приложив руки к груди в знак прощания, побрели вслед за Бадией.

Как святому удалось разгадать ее тайну, как узнал он, что она вовсе не юноша? Это обстоятельство почему-то ужасно расстроило Бадию, и весь ее боевой задор сник, будто у воина, у которого сломана сабля и продырявлен щит. Впрочем, все испытали какое-то смутное чувство не то тревоги, не то досады, кроме Худододбека, который оживился. То и дело он исподлобья поглядывал на Бадию. Заврак Нишапури старался угадать, что это за «хороший дом», о котором сказал святой, — конечно, дом Худододбека. И вот этот дубина станет отцом семерых сыновей и семерых дочерей?!

Масума-бека не могла опомниться из-за дерзости дочери. А совсем помрачневший Зульфикар нарочно поотстал от остальных.

— Моя мама ежегодно ездит на поклон к этому высокочтимому старцу, — первым нарушил молчание Худодододбек, — и просит его помолиться за нас.

Он шел впереди, гордо выступая, словно победитель. В душе он был рад, что Бадию осадили.

— Этого святого время от времени посещает сам Ибрагим Султан. Святой всеведущ, никто не может ему солгать.

— Этот святой и впрямь провидец, — заметил Зульфикар, вмешиваясь в разговор. — Однако у госпожи Бадии из-под колпака волосы выбились, и он увидел их. Да и всем известно, что гератские девушки имеют обыкновение выезжать на гулянье в мужской одежде. Вот пойдемте сейчас на праздничный базар, я вам покажу таких «юношей»…

Бадия кинула на Зульфикара благодарный взгляд. Как и всегда, он старался защитить ее. Она повеселела. Но слова Зульфикара пришлись не по душе Худододбеку.

— Дорогой Зульфикар Шаши, — возразил он, — о святых нельзя говорить непочтительно. Правдавещь горькая, на то она и правда. К тому же этот святой — человек весьма достойный и досточтимый, тем, кто поклоняется ему, сопутствует удача. Пророчества его сбываются…

— Ау меня заболело горло, — видно, зря, я целовал рога этого грязного козла, — перебил его Зульфикар. — Интересно, зарезали этого козла или сам сдох после драки.