Чтение онлайн

— Я сделаю все, что вы мне приказали, — поспешил заверить Ахмад-мирза, кланяясь Улугбеку. Он не помнил себя от счастья, ведь ему обещали сохранить жизнь.

Наутро Ахмада-мирзу со всем семейством погрузили на арбу и под надзором людей Мухаммада Аргуна отправили в Самарканд, а оттуда в Герат.

Гонцы мчались в Самарканд с чрезвычайно важными и тайными сообщениями. Оттуда, после краткого отдыха, они направились в Хорасая. Но весть о победе над Ахмадом уже на следующее утро достигла Герата. Выпущенные из Ходжента голуби пролетели через Джизак в Самарканд, из Самарканда в Шахрисябз, Балх, Майману и опустились в Герате. Первого голубя, прилетевшего с доброй вестью из Майманы, доставили государю. Он собственноручно отвязал от его лапки шелковую записку и тут же приказал богато одарить гератского голубятника подарками. Не забыл и всех голубятников от Ходжента до Герата. Им тоже выдали деньги и дорогие одежды.

— Искусство голубятников, — промолвил

Шахрух, куда выше искусства гонцов, а также куда надежнее труда дозорных; разжигающих костры на вершинах. Важные вести раньше всех доставляют нам голуби.

Царевич Ибрагим Султан, уже снарядивший большое войско для того, чтобы в случае надобности спешно перебросить его в Самарканд, без особого восторга принял весть о победе. Однако держался он спокойно, делая вид, будто разделяет ликование придворных, наперебой поздравлявших Шахруха с победой. На самом же деле он завидовал славе брата как «покровителя наук» еще сильнее, чем его славе военачальника. В душе он лелеял мечту, что Ахмад-мирза не так-то легко поддастся Улугбеку, «повыщиплет из него перья», и тогда отец отдаст самаркандский престол ему, Ибрагиму, с более «твердой десницей». Да и вообще он считал, что ни старшего брата — Мухаммада Тарагая, ни младшего Байсункура мирзу не следует допускать ни до военных, ни до государственных дел. Зато хорошо бы самых младших братьев — Суюрготмыша и Мухаммада Джуки — назначить в свое время правителями Мавераннахра, эти-то не выйдут из его, Ибрагима Султана, повиновения. Жестокосердный царевич ожидал возвращения брата-победителя в Самарканд.

В один из этих радостных дней государь призвал к себе Ибрагима Султана и объявил ему о том, что Ахмад-мирза прибудет на днях в Герат и он, Шахрух, отдаст провинившегося племянника под начало Ибрагиму Султану. При этом он посоветовал сыну назначить Ахмада правителем какой-либо небольшой провинции и не спускать с него глаз. «Пусть следят за ним люди Караилана», — добавил Шахрух. И тут Ибрагим-мирза решил про себя, что уж это повеление государя он исполнит в точности, и ежели двоюродный брат вновь посмеет поднять голову, то пусть пеняет на себя. Впрочем, судя по всему, это отвечает и намерениям государя, недаром же упомянул он зловещее имя Караилана.

Через неделю, испросив разрешения отца, Ибрагим Султан отправился в Шираз. Вспыльчивого и тщеславного царевича, болезненно реагирующего на малейшие проявления невнимания к своей особе, провожали придворные, вельможи во главе с Байсункуром-мирзой.

Добрая весть, принесенная белыми голубями, да еще и отъезд жестокосердного царевича в Дираз стали для жителей Герата двойной радостью. На исходе была последняя неделя месяца рамазан, и большой праздник хайит совпадал с весенними благодатными днями.

То обстоятельство, что битва закончилась быстро и побежденного Ахмада-мирзу везут теперь в Герат с низко склоненной головой, а главное, то, что, по слухам, в этом Ферганском сражении пролилось не так уж много крови и, по словам кого-то из воинов, даже носа никому не разбили, — все это наполняло счастьем сердца и Наджмеддина Бухари, и гончара Абуталиба, и братьев Хасанбека и Хусанбека. Конечно, любое сражение не обходится без жертв, но не всех же подряд порубили и перерезали. Улугбек — это и есть Улугбек, а Ибрагим — Ибрагим, — шепотом поверяли они друг другу. Ученый человек всегда предпочтет решать распри умом, а не мечом. Если господь будет к нам благосклонен, вернутся наши дети целыми и невредимыми. Вот уже несколько месяцев «зодчий зодчих» устад Кавам не встречался с Наджмеддином Бухари. Быть может, ему просто было неловко видеться со старым другом, ведь своего Худододбека он буквально вырвал из рук Амира Давуда Барласа и не послал в поход на Фергану, словно сын его был ему дороже, чем другие сыновья для своих отцов. Однако до него дошли слухи о коварстве Ахмада Чалаби, знал он и о том, что зодчий Наджмеддин пребывает в печали и что сейчас он не покладая рук трудится как простой рабочий со своими учениками на строительстве медресе. И когда Ахмад Чалаби затеял было с ним разговор о том, что «этот бухарский зодчий» якшается с людьми нежелательными (он намекал на мастера Джорджи), устад Кавам презрительно отвернулся и брезгливо сморщил лицо. Немало удивило Ахмада Чалаби такое отношение к его наветам, ведь прежде они принимались благосклонно и выслушивались со вниманием. Холодно попрощавшись с устадом Кавамом, Чалаби уже с порога бросил, что, пожалуй, стоит шепнуть об этом Ибрагиму Султану. Но устад Кавам опять ничего не промолвил и, проведя ладонями по лицу, поднялся с места.

— Плевать хотел царевич на все эти сплетни, — вдруг сказал он.

— Что? Что? — переспросил, опешив, Чалаби.

— Слишком много зодчий Наджмеддин сделал для государства, да и, кроме того, послал на войну единственного своего сына. Что еще можно от него требовать? Смотрите, господин Чалаби, как бы вам не навредить самому себе, наговаривая на достойных людей.

Ахмад Чалаби не мог прийти в себя от изумления, он был расстроен

холодным приемом устада и тем, что Кавам так внезапно изменился к нему, верному своему Чалаби. Если Ибрагим Султан уже выехал из Герата в Шираз, то ведь здесь остался Байсункур-мирза. Можно пожаловаться в крайнем случае и ему, решил Чалаби себе в утешение.

И подножие горы Кухисиёх в северной части Герата и холмистые степи, и берег ручья густо покрыты зеленью, словно волшебный оазис. Река Герируд, вобрав в себя сотни малых и больших горных речушек, причудливо вьется между горами Кухисаф и Кухисиёх и по густо-зеленым долинам устремляется дальше к Мургабу и Джейхуну. Но путь ей преграждают бескрайние пустыни. А когда она в буйном беге своем уносится южнее города Фарахруд-Хушруда, то и тут подстерегает ее беда — алчно пьют ее светлые воды не знающие влаги, иссушенные солнцем земли. В дни торжественного праздника навруза лишь подножия гор щедро окутаны свежей зеленью и жители Герата отправляются туда встретить светлый праздник весны, весело собирая алые тюльпаны, маки, целебный ревень. Да и не только жители Герата. Сюда, в эту цветущую долину, устремляются жители городов Гургана, Калаинава, Караха. Особенно хороши в такие дни горные цепи за Кухисиёхом, тянутся они до самых хребтов Банди Туркестана. И на берега Бало Мургаба и Оби Кайсара, что довольно далеки от Герата, тоже стекается народ на этот прекрасный весенний праздник. И с берегов южного Намаксарского озера спешили люди к подножию Кухисиёха.

Устад Кавам явился в дом Наджмеддина Бухари неожиданно. У ворот его встретил Зульфикар. Он даже растерялся, увидев «столь уважаемого гражданина Герата», но, опомнившись, проворно подбежал к устаду и помог ему сойти с коня.

— Мир и благоденствие дому сему, — проговорил устад Кавам.

— Пожалуйста, проходите, — вежливо пригласил Зульфикар.

— Бисмилло… [17]

Они вошли во внешний двор. Кавам впереди, Зульфикар за ним, ведя лошадь под уздцы.

Завидев устада Кавама, выскочили из своих комнат Гаввас и Заврак. Они приветливо встретили его, тепло поздоровались и проводили в приемную для гостей — большую комнату, великолепно и со вкусом отделанную ганчем и резьбой, окна которой выходили на солнечную сторону двора. Заврак побежал сообщить зодчему о прибытии гостя. Наджмеддин Бухари поспешно вышел во внешний двор, даже не успев обуться.

— Добро пожаловать, — приветствовал он Кавама.

— Благоденствия вам! Вот соскучился, решил проведать. Нам, старикам, следует держаться друг друга, быть друг другу опорой, — начал устад Кавам, и голос его прозвучал на редкость добродушно, и не было слышно в нем обычного спесивого высокомерия. Теперь он казался совсем другим — искренним, добрым. А слова его о том, что «нам, старикам, следует держаться друг друга, быть друг другу опорой», означали, как догадался Наджмеддин Бухари, что Кавам намекает на то, что не следует, мол, особенно уповать на поддержку государя и царевичей. Пришло время, когда человек отдыхает душой лишь в окружении друзей, товарищей по ремеслу. С приближением смерти старые друзья становятся особенно дороги, а что толку от вельмож, ведь они-то не станут близкими в тяжкие твои дни.

Вот совсем недавно скончался их сверстник каллиграф Абдураззак Машхади, и это была большая и горестная утрата для них обоих.

Кавам раскрыл ладони для молитвы: «Ступила нога, да не ступит горе!»

— Благоденствия вам!

— Все ли здоровы в вашем доме?

— Благодарение богу.

Ученики поднялись и начали накрывать на стол. Заврак бегом бросился во внутренний двор, где Масума-бека уже раскладывала сладости на огромном подносе.

И до Бадии дошла весть о прибытии гостя. Но только одна она во всем доме не утратила обычного спокойствия и, живая по натуре, даже двигалась как-то особенно неторопливо. Услыхав ржание лошадей, она направилась в конюшню, бросив на ходу Зульфикару:

— Один пожаловал?

— Да, один.

В конюшне Бадия сразу подошла к коню брата по кличке «Зеленый голубь», благородный конь не выносил присутствия других лошадей рядом с собой, и поэтому Бадия, отвязав поводья, отвела его в дальний угол и привязала его там.

— Я ведь и сам мог это сделать, госпожа, — сказал Зульфикар.

— Ну что вы, я ведь оберегаю вас, уважаемый Шаши, — она нежно потрепала ладонью холку коня. — Вы нужны моему отцу. Отец считает вас самым способным своим учеником.