Чтение онлайн

Он, казалось, вырос прямо из камней, настолько его шкура сливалась с шершавой поверхностью. Подбежав ко мне, он обернулся к барду. Я положил руку ему на голову. А затем, к моему удивлению, Мурри открыл пасть, и потекла мелодия кошачьей песни, которую я уже слышал однажды на празднике кошачьего народа.

— Не ночь… а силы… зла… покроют небо… — я переводил отрывистое ворчание и фырканье. Бард ещё сильнее наклонился вперёд, по его морщинистому лицу пробежала тень недоверия.

«Рубить и исцелять клинок не в силах. И вновь бок о бок будут биться двое, Как

это раньше было. Вот лапою грозит проснувшийся Закан, А где ж тогда закон?»

Слушая, бард выбивал пальцами ритм по посоху. Не успело стихнуть эхо песни Мурри, как он заговорил:

— Я уже стар, котёнок, а когда-то был известен многим, потому что охотился за самыми древними песнями и вновь представлял их свету. Пустое занятие… а многие ш загадок мы просто не могли решить. Но среди нас это стало чертой настоящего барда — знать, или пытаться понять. А что… кто такой этот Закан? Никто не помнит, — он покачал головой, космы скользнули по плечам. — Но те, кто изучал древние предания, говорят, что ничто не забывается — оно может быть скрыто, но пройдёт время, и оно снова появится на свет, пусть даже по воле случая. Достаточно того, что бард всегда поймёт барда, человек он или покрытый шерстью.

Старик сделал шаг назад.

— О пришедшие из пустыни, свободно вступайте в пределы Дома Кинрр.

Затем он подцепил стёртым концом посоха из озера большой ком водорослей и протянул нам дар хозяина. Теперь мы могли прожить здесь по крайней мере десять дней.

Старик, впрочем, почти ничего не потерял, потому что, приняв дар, я сразу же занялся делом. Я прополол водоросли, пересадил их, чтобы лучше росли, я ухаживал за яками, вычистил их, срезал вонючие комки с Шерсти, расчесал и помыл.

Хижина Кинрра тоже нуждалась в уборке, и я, должно быть, был первым, кто занялся этим за много лет. А хозяин хижины взобрался на вершину скалы и долго сидел там, вглядываясь в ту сторону, откуда я пришёл. Он так пристально вглядывался, что я тоже несколько раз смотрел туда, но не увидел ничего, кроме песка и скал. Старик так и не объяснил мне, что он высматривал.

Мурри уходил охотиться. Он проявлял достаточно такта и не приволакивал свою добычу сюда. Он рассказал, что на острове хватает и своих опасностей: ещё одно озерцо на другом конце острова привлекало к себе крыс.

Убирая хижину, я нашёл арфу-кифонг. В дни своей молодости это явно был великолепный инструмент, инструмент настоящего мастера. Кинрр заметил, с каким уважением я разглядываю арфу, и поманил к себе. И дал мне первый из множества последовавших уроков.

Как и всех детей, меня в своё время учили игре на кифонге, но я так и не научился играть как следует, поэтому мой отец не стал беспокоиться насчёт продолжения занятий. А сейчас я оказался в компании настоящего музыканта, причём такого, который нуждался не только во внимательной аудитории, но и в учениках.

Скованность пальцев куда-то ушла, я час за часом усердно перебирал струны. И, может быть, потому, что Кинрр не спускал с меня глаз, я добился таких успехов, о которых даже и не мечтал.

Кинрр слишком много времени прожил здесь в одиночестве, общество человека стало для него, как вода для стада, которое торопится к озеру, как только откроются ворота загона. В перерывах между занятиями музыкой мой учитель рассказывал о чудесах Вапалы и славном Алмазном Дворе королевства, хотя так и не раскрыл, что заставило его покинуть эту роскошь

и отправиться в изгнание. Я старался не спрашивать об этом. Одно было ясно — когда-то он занимал высокое положение при дворе и был на короткой ноге с теми, кто вершил судьбы государства.

После стольких лет он с удовольствием, в подробностях, пересказывал мне дворцовые церемонии, перемещая их дворцовыми же сплетнями. Я слушал его, и мне всё больше и больше казалось, что Верховный Двор ничем не лучше какого-то вечного маскарада, где очень трудно оставаться самим собой, где за невозмутимыми масками лиц таятся странные мысли…

В основном политику королевства определяли шесть великих Домов, которые сохраняли своё положение в течение многих поколений. Были там и другие Дома, новые, на которые шестёрка смотрела с чувствами, колеблющимися от слабой подозрительности до откровенной ненависти, не останавливаясь в последнем случае ни перед какими интригами, чтобы уничтожить соперника.

У меня почему-то сложилось впечатление, что Кинрр попал именно в такую стычку между Домами, и именно поэтому ему пришлось бежать из Вапалы.

Снаружи казалось, что основным занятием двору служили бесконечные и утомительные церемонии, о которых Кинрр рассказывал вплоть до мельчайших деталей. Платье, движения, даже пол участников таких церемоний играли огромную роль. Чтобы позабавить старика, я, как марионетка, начал разыгрывать перед ним кусочки этих бесполезных сцен. Он, однако, отнёсся к этому со всей серьёзностью и так возмущался, видя мои многочисленные оговорки или неправильные жесты, что мне пришлось стараться изо всех сил.

Мурри это казалось страшно скучным. Немного поглядев на нас для вежливости, устроившись где-нибудь повыше на камнях, он бесшумно исчезал и отправлялся охотиться на крыс.

Так проходили дни. Я часто думал о том, чтобы снова отправиться в путь, но зрение Кинрра с каждым днём становилось всё хуже, ему всё труднее становилось заботиться даже о себе, не говоря уже о дюжине яков, которые под моим присмотром набрали вес и стали куда более послушными.

Однажды вечером мы сидели на гребне скалы и любовались звёздами. Вернее, любовался один я, а Кинрр старался показать мне путеводные звёздочки, которых его глаза уже не различали. Неожиданно он спросил, тем резким тоном, которым обычно старался вколотить в мою тупую башку какое-нибудь правило дворцового этикета:

— Ты не рождён отшельником, Хинккель. Куда ты пойдёшь потом?

Я ответил то, что думал.

— У меня, кажется, талант обращаться с животными, Кинрр. Наверное, пойду в Вапалу, как ты мне советовал, и попробую устроиться в ученики к какому-нибудь объездчику или укротителю.

— Укротителю! — он прищёлкнул языком и хлопнул в ладоши, как ребёнок, смеющийся какой-нибудь шутке. — Да, ты будешь ещё тем укротителем, таких укротителей как ты, надо будет ещё поискать!

Затем он неожиданно сменил тему.

— Император болен. Незадолго до тебя сюда заглянул купеческий караван. Они сбились с пути во время бури. Они принесли с собой новости… много новостей. Когда Император умрёт… состоится избрание…

Настала моя очередь смеяться.

— О Древний, если ты намекаешь, что я должен принять участие в испытаниях, скверного же ты мнения о моём рассудке. В своём Доме я самый ничтожный, я был таким плохим сыном, что мой отец вряд ли станет горевать, если я вообще не вернусь. Я не боец и не гожусь для геройских деяний, о которых любят вспоминать барды. Я слеплен из другой глины, и это меня вполне устраивает.