Змеелов. Книга вторая
Шрифт:
Эх, надо было мне в родную для Сталина Грузию ехать! Вот там под хитроумным предлогом, что в горных областях колхозы не эффективны, крестьяне по-прежнему владеют личной землей, везде продовольственное изобилие. Можно сказать, богатство.
А здесь все выживали как могли. Проходя по улицам можно было кое-где заметить, как за дувалами, сидя под старыми урючинами, семьи садились в кружок и камнями разбивали абрикосовые косточки себе на обед. Только стук стоял. Раньше, когда из абрикосов делали сушенную курагу, эти косточки выбрасывали, теперь же все пошло в дело. Одна беда — много таких косточек не съешь. В косточковых семенах внутри много синильной кислоты. А это сырье для сильного
Зато басмаческое движение уверенно пошло на спад. С пустым брюхом много не навоюешь! Да и ночами уже достаточно холодно. В декабре басмачи будут сами страдать от голода и холода, не слишком докучая советской власти.
Но проявился верный спутник недоедания и голода — заразные болезни. Особенно сейчас докучала жителям эпидемия бешенства. Овец всех угробили — волкам, шакалам и лисам стало тоже нечего есть. Животные потянулись к городам, к людскому жилью. И среди хищников было много зараженных этим вирусом.
А вирус бешенства — просто мелкий осколок ДНК. У него всего пять генов. Тогда как у ВИЧ — 9, а у Эболы-7. Но эта кроха очень смертоносна. Если сразу болезнь не купировать, лекарствами зараженного не обколоть, летальный исход неминуем.
Когда я притащил от вокзала свой груз на нанятой арбе к дому, где квартировал, там царило горе. Как-то в город забежал бешеный волк. Его убили, а вскоре какая-то собака странного вида заскочила на нашу улицу и потрепала одного из щенков моего квартирного хозяина, Хусниэддина. Этого щенка наш рыночный торговец коврами очень любил и часто с ним играл, но на следующий день после собаки тот погрыз потомственному купцу руку. И хотя щенка пристрелили с явными признаками бешенства, Хусниэддину от этого легче не стало.
Ну, началось в колхозе утро. И нет нам покоя!
Быстренько свалив свой ценный груз в один из своих сараев, что я арендовал вместе с жилым помещением, я быстро включился в дело. На той же арбе мы повезли Хусниэддина на байрамалинскую санитарную станцию. К врачам.
Человек должен помогать ближнему. И в общем-то у меня не было особого выбора. Стоит моему туркменскому хозяину умереть, и меня мигом выставят из этого дома. Не может же жить посторонний мужчина в доме вдовы? А я уже очень привык к своему арендованному просторному жилищу.
Что же касается моего строящегося домовладения, с обширными застекленными балконами и верандами, то за этот год на участке только вывели фундамент под стены. Еще там было построено два сарая, в которых сейчас хранились сырцовые кирпичи и пиломатериалы. В следующем году мой дом будет достроен, выведен под крышу и полностью готов, но сейчас там жить было решительно невозможно.
Что же касается аренды нового жилья, то это большие хлопоты, так как городок наш маленький, домов в центре, рядом с «царским дворцом», принадлежавшим ранее эксплуататорским классам и отличающихся повышенным комфортом (то есть с электричеством), не так уж много, а так как все знают, что мне нужно жилье лишь на короткий срок, то предложение будет сведено до минимума. И кто тут крайний получается?
Прибыли к врачам. К моему большому сожалению, наш старый главврач А. А. Мезинцев, мой большой друг, на работу так и не вышел. Более того, его уже «ушли на пенсию».
На пост главврача заступил достопамятный «национальный кадр» — Губадуллы Рахмон. А он быстро завел в больнице свои порядки. Если Архип Архипыч, врач от бога, как старый русский интеллигент «чеховского склада» играл в демократию, был опытным специалистом, сортировал больных быстро, моментально ставил верные диагнозы — кого можно лечить дома, кого положить
в больницу, кого отправить на лечение в Мары, а кого и в Ташкент, из-за чего наша санитарная станция всегда казалось «сонным царством», так как люди тут не кучковались, то у Рахмона было все наоборот.Диагност наш туркмен был слабый, зато самомнения имел такое, которого на десятерых хватит. Чтобы потешить чувство собственной значимости, он ввел приемные часы, принимал больных всего два раза в неделю, а в остальное время сидел, пил чай, важно надувал щеки и принимал подношения у персонала. А вокруг толпились толпы болящих и страждущих. Которые никого не волновали. Питательная среда для взяток, чтобы попасть на прием к «главному доктору-табибу» без очереди.
Я уже говорил, что Ташкент прислал к нам отравленный хлеб. «На тебе боже, что нам не гоже». Чем меньше съешь такого хлеба, тем лучше. Жители все давали себе слово не есть его, но те, у кого другого хлеба не было, не выдерживали и ели — через день, через два дня… Чего только с ним ни делали! Сушили его на сухари, проветривали, ели мелкими порциями, но лучше от этого он не становился. Появлялась тошнота, слабость, кружилась голова, люди с трудом передвигали ноги. Все это еще можно было перенести, но у многих появлялась кровавая рвота, и их приходилось отправлять в больницу.
Больные приезжали сюда за сотни километров, многие не знали города, они оставались ночевать прямо в коридорах санитарной станции, и все быстро к этому привыкли. Больница быстро превратилась в грязный цыганский табор. Поток людей увеличивался с каждым днем, потому что голод будил у них скрытые болезни, и люди в надежде на помощь ехали к врачам.
В длинных коридорах байрамалинской санитарной станции, в ожидании приема главврача Рахмона, туркмены густо сидели на полу вдоль стен — стульями они не пользовались, и усадить их на стул в кабинете врача иногда требовало много усилий, тем более, что значительная часть медицинского персонала по-туркменски не говорило и не понимало.
А туркменский медперсонал с больнице, большинство из которого выглядело так, будто они не в силах написать собственное имя, куда там им вести обширный медицинский документооборот на латыни, быстро образовал закрытую касту. Предпочитая не лечить людей, а лизать задницу Рахмону. Это было более выгодно для карьеры. Пусть русские дураки работают!
Из-за хронического незнания языка мы, русские, с туземцами практически никак не общались, а потому совершенно не знали, что сейчас делается в кишлаках в степи.
Скоро оказалось, что в коридоре больницы сидит много мертвецов! Санитарки не замечали умерших поначалу, привыкнув к обычной неподвижности пациентов. Ничего не говорили, привлекая внимания персонала, и соседи умерших — то ли оттого, что были сами слишком слабы, то ли привыкнув к смерти у себя дома. Восток — дело тонкое, тут все фаталисты.
Мертвых выдал только запах.
Но с этим открытием по большому счету ничего не изменилось. Умиравших убирали, на их места садились новые туркмены, прибывавшие из голодных районов…
Зато на доске почета медучреждения висели портреты передовиков производства, партийная и профсоюзная организации без устали вели идейно-воспитательную работу, на общих собраниях трудящиеся правильно выступали и зрело голосовали, кого надо осуждали, клеймили позором, а кого надо — горячо одобряли и всецело поддерживали. Словом, здесь уверенно шли к победе коммунизма…
Надо ли говорить, что в этом пестром балагане получить медицинскую помощь стало решительно невозможно? Напрягая старые связи и суля небольшие бакшишы и магарычи, мне удалось быстро организовать прием у главврача. И что?