Чтение онлайн

Содержательное различие между тремя жанрами сводится к следующему. Если сестринские книги имеют своим предметом отдельные добродетели харизматиков и полученные ими дары благодати, то откровения и благодатные жития сосредоточены на духовном становлении человека, истории его души: в первом случае — в общении с Богом, во втором — в общении с Богом и во взаимодействии с социумом, окружающим миром людей. Благодатное житие открыто к развитию в автобиографию, пример чему мы находим в сочинении «Vita» Г. Сузо. Надо полагать, что за тремя жанрами скрывается реальность единого мистического опыта, порой записанного в меру возможности по горячим следам, в записках дневникового характера. В какой жанр канализируются такие записи — дело редактора. В опыте реализовались три нам знакомых сценария: брачный, страстной и рождественский (богородичный), позаимствованные из литературы XII и XIII веков, но глубоко переосмысленные и выведенные из сферы литературы в пределы повседневного быта.

О повседневном быте Божьих друзей, об их конгрегации в целом мы узнаём из частной переписки. Посвященные бытовой эмпирике и духовному наставлению письма немецких харизматиков, как правило, лишены всякого общественно-политического звучания, разительно отличаясь от посланий, скажем, Екатерины Сиенской. От письма как такового следует отличать (1) послание как текст, основанный на подлинном письме, но предназначенный для сугубо литературного обращения, (2) послание как изначально литературное произведение (литературный прием). Всё это разнообразие форм представлено в творчестве Г. Сузо. В свое Малое эпистолярное собрание, которое

вошло в авторский сборник «Exemplar», Сузо включил — в глубоко отредактированном виде и возведенными до уровня образца жанра — свои давние послания к разным лицам, собранные его духовной дочерью Э. Штагель и составившие Большое эпистолярное собрание, которое осталось за рамками «Exemplar»’a. Кроме того, Г. Сузо оформил в виде посланий к той же Штагель целый ряд повествовательных фрагментов и философских эссе в части II автобиографии «Vita»... Наибольшее же количество писем до нас дошло из окружения Генриха Нёрдлингенского и М. Эбнер. Эти письма имеют более личный, порой даже интимный, характер в сравнении с наставительными посланиями Г. Сузо и именно по этой причине считаются первой частной перепиской на немецком языке. За пределами традиции 1-й половины XIV века обращает на себя внимание латинская переписка 1260-х — 1280-х годов между несколькими харизматиками из круга Кристины Штоммельнской.

Ввиду важности для дальнейшего изложения укажем некоторые жанры индивидуального благочестия. К этим жанрам относятся часослов страстей и литания. Часослов страстей (horologium passionis) — авторское чинопоследование приватных (келейных) молитв, разделенных по числу суточных служб: утреня, часы I, III, VI, IX, вечерня и повечерие, на 7—8 сводов текстов, каждый из которых посвящен тому или иному (предположительно, происходившему в то же время суток) событию дня крестной смерти Христа. Известны часословы визионерок Хельфты: Мехтхильды Магдебургской («Струящийся свет Божества», кн. VII, гл. 18), Гертруды Великой («Посланник божественной любви», кн. III, гл. 46) и Мехтхильды Хакеборнской («Книга особой благодати», ч. I, гл. 18; ч. III, гл. 29), а также часослов страстей Г. Сузо («Книжица Вечной Премудрости», ч. III). Как показывает житие Гуты Местин (№ 55), насельницы монастыря Катариненталь, названные часословы уходят своими корнями в спонтанные молитвенные практики, неформализованные или полуформализованные, распределенные по суточному кругу медитации Христовых страстей (см.: Kt 157—158). Что касается литании (Paternoster), то она завершает собой «Откровения» А. Лангманн и М. Эбнер (см. с. 195—204, 293— 297 наст. изд.). Литания — это молитва, состоящая из повторяющихся, кратких, одинаково оформленных прошений, обращенных к Христу, Деве Марии или одному из святых. Она записана, как правило, ритмической прозой, строится на основе анафоры (повторения слова или группы слов в начале каждого параллельного ряда) и изоколона (расположения членов нескольких предложений в одинаковом порядке).

Указанными жанрами исчерпывалась мистическая литература харизматиков южнонемецкого региона 1-й половины XIV века, именовавших себя «друзьями Божьими».

Важную роль в создании и объединении движения Божьих друзей (ср.: «Вы друзья Мои <...>». — Ин. 15: 14) сыграл священник в миру Генрих Нёрдлингенский. Не обладая ни мистической одаренностью, ни обширными богословскими познаниями, однако наработав чрезвычайно широкий круг знакомств, он собирал и распространял в ходе своей деятельности — странствующего проповедника, коллекционера реликвий, духовника, редактора, автора — общие места нового опыта благочестия и корректных, с точки зрения Церкви, способов его оформления в синтаксических схемах, образах, терминах и понятиях. Эта деятельность идеолога привела к самоидентификации круга Божьих друзей, обобщению его опыта и стилистической унификации его литературной продукции, но также к его замыканию на себя и частичному противопоставлению главенствующей Церкви. Такое противопоставление задано в посланиях Нёрдлингенца уже на терминологическом уровне как различие между «друзьями Божьими» (die fruindt gotz), с одной стороны, и «лицами духовного сословия / звания» (die geistlichen personen) — с другой (HN 251, 225) [1061] . Огромной заслугой Генриха является то, что при его активном сотрудничестве, а возможно, и по его инициативе, в Базеле в кругу местных Божьих друзей был выполнен перевод «Струящегося света Божества». Первоначально записанные на средненижненемецком языке откровения магдебургской бегинки известны нам полностью благодаря именно этому переводу, составленному на западном (алеманском) диалекте верхненемецкого языка. Впрочем, знакомство с этим опусом состоялось слишком поздно, на излете письменности южнонемецких доминиканок (1345 год), чтобы стать ее закваской, — если только не предположить его раннего воздействия на женскую письменность посредством нижненемецкого оригинала или неполного Галленского перевода на латинский язык [1062] .

Эпистолярное наследие Генриха Нёрдлингенского включает в себя 58 писем. Из них 56 адресованы М. Эбнер (при том, что из ее ответных посланий к нему сохранилось только одно). Из этих-то писем мы во многих подробностях узнаём о выделенной из общей церковной среды и замкнутой на себя конгрегации Божьих друзей. Если помимо писем Нёрдлингенца привлечь прочие документы, характеризующие эту конгрегацию, то она будет, в качестве целого, выглядеть следующим образом. К друзьям Божьим относятся многие насельницы бегинажей и монастырей, практикующие аскезу и медитацию; бродячие, близкие к сектантам, едва различимые с ними бегарды и бегинки; спонсоры и защитники движения из среды власть имущих: сестры графини фон Грайсбах, королева Агнесса Венгерская (которой посвящена экхартовская «Книга Божественного утешения»), безымянные рыцари-феодалы, материально поддерживающие женские конвенты; наконец, идеологи движения, его благожелательные критики, ученые доминиканцы, цистерцианцы, бюргеры-харизматики: И. Экхарт, Г. Сузо, И. Таулер, Бертольд Моосбургский, Ульрих III Ниблунг, Р. Мерсвин, а также бродячие проповедники из среды белого духовенства, подобные Генриху Нёрдлингенскому. В недрах этой неформальной конгрегации расцветает феномен духовного брака. Он позиционируется как духовное ученичество, но имеет более тесный и устойчивый характер. Подбирались пары: Кристина Штоммельнская — Петру Датчанину, Э. Штагель — Г. Сузо, М. Эбнер — Нёрдлингенцу, бродячая бегинка сестра Катрай — И. Экхарту. (Если даже считать Катрай вымышленным персонажем, то это нимало не противоречит сказанному, ведь речь идет о культурной комбинаторике, когда парный принцип обнаруживает себя не только в быту, но и при построении письменных или устных повествований.) Еще раз: интересующая нас конгрегация противостояла общецерковной, теплохладной среде, хотя и была неразрывно

связана с ней.

Как сказано выше, каждая из женских обителей орденской провинции Тевтонии насчитывала от нескольких десятков до сотни и более насельниц. Иногда, согласно свидетельствам, имеющимся в сочинениях Кр. Эбнер, они все одновременно могли находиться в экстатическом ликовании: рыдать, хохотать, распевать песни, падать на пол без чувств (см.: ChE2 20; с. 114 наст. изд.). Как сообщается в письмах Генриха, между обителями циркулировали Божьи друзья: монахи, женщины, студенты, курсоры, перенося с собой рукописные книжки, изготовленные в скрипториях и мастерских изображения, деньги, лекарства, бытовые предметы, старую одежду [1063] , провизию и реликвии, сушеные головы девственниц (см.: HN 248), а главное, сплетни: последние новости о видениях, чудесах, имевших место в соседней общине. Одна из монахинь обители Энгельталь заявляет:

Увы, если бы болезнь позволила мне рассказать вам о тех чудесах, каковые сотворил со мной Бог, которые я увидела и услышала, то об этом толковали бы целых тридцать обителей.

С. 135 наст. изд.

Так строился единый повествовательный гипертекст сестринских книг, откровений, благодатных житий, поддерживалось пространство массового действа-«игры». В это пространство втягивалось местное население за стенами обители: через родственников и друзей насельниц, паломников и находившихся в услужении терциариев. Ведь монастыри были в своем роде генераторами смыслов в отношении окружавших их территорий: долины реки Тёсс возле Винтертура (Тёсс), Средней Франконии (Энгельталь), придунайского района Риз (Мединген) и других.

Прежде чем приступать к изучению повседневной жизни средневековых харизматиков, необходимо ответить на один немаловажный вопрос: не являются ли интересующие нас феномены — аскетические, молитвенные и экстатические практики, изображенные в текстах традиции, — всего-навсего литературной иллюзией и плодом авторского вымысла? Как, основываясь на свидетельствах о себе — зачастую не документальных, но художественных автосвидетельствах, — можем мы заключать о наличии стоящей за ними социальной реальности и повседневного образа жизни тысяч и тысяч монахинь, бегинок, мирянок? Не может ли статься, чтобы солидные, прохладные, превосходно владеющие собой религиозные деятели выдумывали тексты, не имеющие к ним как таковым ровно никакого отношения, но закрепляющие, например из педагогических соображений, в своих образах истины церковной доктрины, а мы бы решились судить о самих этих деятелях, опираясь на такие иллюзии и поделки? На этот вопрос следует ответить встречным вопросом: а каковы, вообще, могут быть доказательства наличия такой, соответствующей текстам и в целом совпадающей с ними, бытовой реальности? Ответ: (1) сторонние, не принадлежащие к традиции, свидетельства о явлениях этой реальности; подобные свидетельства должны быть (2) идентичны литературным свидетельствам, однако иметь в виду (3) казусы действительной жизни. И таких свидетельств, относящихся к началу XIII — середине XV века, в нашем распоряжении имеется множество. Приведем некоторые из них.

Письмо августинца Жака де Витри епископу Фулько Тулузскому. Написанное между 1213и 1216 годами, а затем вошедшее в предисловие к «Житию» Марии д’Уанье, послание повествует о «набожных женах» («mulieres religiosae») епископства Льеж, которых Жак знал лично и за которыми сам не раз наблюдал:

Ты видел также некоторых жен, восходивших к Богу в столь особенном и удивительном любовном порыве, что они от желания не могли подняться с постели многие годы. Кроме Него, у них не было иной причины болезни. От тоски по Нему растворялись их души в сладостном упокоении с Господом. Чем больше они укреплялись духом, тем больше расслаблялись телом. В сердце своем они восклицали, хотя из стыда и молчали устами: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви». Одна [из этих жен] стяжала столь великий дар слез, что всякий раз, когда Бог, посредством помышлений [о Нем], пребывал в ее сердце, из глаз ее от благоговения источался слезный поток, так что на щеках, по причине постоянного истечения слез, образовались следы. Но слезы не опустошали [ее] головы, а наполняли разум некой силой, услащали дух изысканным умащением, удивительным образом обновляли [ей] даже самое тело и веселили священным порывом сего истечения весь Божий град. Прочие жены исторгались из себя в том же опьянении духа и в святом молчании проводили без малого целые дни, покуда Царь возлежал на ложе Своем. И у них не было ни слова, ни чувства, обращенных к чему-либо внешнему. Их чувством овладевал Божий мир, и он погребал его так, что они не могли быть разбужены никаким криком. Они вообще не могли бы почувствовать никакого повреждения тела, если бы их даже жестоко избили <...> Видел я еще одну жену, она исторгалась из себя чаще, чем двадцать пять раз на дню. В моем присутствии она была в восхищении, как думаю, более семи раз. В какой позе она находилась, в той и оставалась недвижимой, пока не приходила в себя, однако, сколь бы сильно ни наклонялась, не падала, будучи поддерживаема сообщенным ей Духом. Рука ее всякий раз недвижимо повисала в воздухе в том положении, в каком была застигнута [восхищением]. А когда она приходила в себя, то исполнялась такой сильной радости, что — перед другими людьми, справлявшими праздник, — была вынуждена обнаруживать внутреннюю радость посредством телесного танца, подобно тому, как Давид скакал пред ковчегом Завета, согласно слову: «Сердце мое и плоть моя восторгаются к Богу живому».

AASS/6: 637Е-638А

Анализируя тексты, подобные приведенному, мы ранее утверждали, что имеем дело с литературными мотивами, объединенными в скрипты, амплуа литературного персонажа. Перед нами три мотива: болезнь по Христу, экстаз, экстатический танец. Вот как выглядит центральный из них, закрепленный в проповеди 73 Бернарда Клервоского, в комментарии на стих Песн. 2: 17:

«Возвратись, Возлюбленный мой, будь подобен серне, молодому оленю!» Неужели? Только он удаляется, а ты его уже призываешь обратно? Что вдруг нахлынуло на нее спустя столь короткое время? Забыла ли она что-нибудь? Несомненно, забыла всё, что не является Им, и даже себя самоё. И уж если не лишилась рассудка, то нынче, сдается, не властна над ним. Кажется, в чувствах она не ведает меры, которая ей, несомненно, присуща по жизни и нраву. Безмерная любовь сотворила сие. Ибо это любовь, которая, торжествуя в себе, преодолела чувство стыда, границы пристойного и здравое размышление. Любовь вызвала некое пренебрежение тем, что прилично и что подобает, и своего рода беспечность.

Cantic. 2: 480

Сейчас же, учитывая, что перед нами изображение неоспоримого, реального события, свидетелем которого стал автор сообщения, Жак де Витри, нам волей-неволей придется признать, что это событие конструируется, причем уже в самый момент своего протекания, точно так же, как текст, и, по существу, является поведенческим текстом. Литературный скрипт обнаруживает себя при ближайшем рассмотрении как сценарий повседневного поведения.