Чтение онлайн

При мыслях о заработке вспоминается эпизод в аэропорту местных авиалиний при моём возвращении в Город из командировки в одну из северных окраин региона. В зале отлёта рядом присел кавказец с национальными роскошными усами, возрастом лет под тридцать. Через пару минут подошли двое молодых полицейских, попросили его предъявить документы и ручную кладь, которой, кроме барсетки, у него не было, а у меня спросили, не со мной ли он. Я ответил, что не со мной. Уходя, самый молодой, с погонами рядового, со злобой взглянул на моего соседа и процедил сквозь зубы: «Вся зараза прёт с Кавказа», а сержантик дёрнул товарища за рукав и увёл. Кавказец, пряча документы, улыбнулся мне и сказал совершенно без акцента: «Молодых с материка пригнали взамен скурвившихся, нашей жизни ещё не знают. Показываю им, что свой, местный я, а они ноль внимания».

В небольшом, но быстром чешском самолёте L-410 он оказался снова моим соседом. Понемногу

разговорился, и вот что без малейшего опасения рассказал. Он после окончания школы у себя дома отработал на нашем севере двенадцать лет безвыездно. Дать ему высшее образование ни дома, ни в России родные по бедности не смогли. На врачей-табибов и юристов-кадиев его соплеменники учатся в России, а потом припеваючи устраиваются дома, с помощью, конечно, родных. Священнослужители получают духовное образование в Египте и Турции. На добыче углеводородов на северах сейчас есть настолько богатые люди, только руку подними, сразу спросят, чего тебе надо, и наймутся работать со своей техникой, хоть японским «Коматсу», хоть американским «Катерпиллером», хоть на БЕЛАЗе. А он откладывал каждый рубль, и вот теперь получил шанс стать на родине достойным человеком. На заработанные им деньги родные дома купили для него новый грузовик на госпредприятии. Его зарплату будет получать, как принято, директор государственной автобазы, отстёгивая и посылая, в свою очередь, наверх. Заправлять, обслуживать и ремонтировать машину будет, естественно, её владелец, но работать на ней будет уже чисто на себя. Построит дом, приведёт невесту, будет свадьба, пойдут дети. Ребята в бригаде посмеивались над его мечтой, так у вас там феодализм, он же им отвечал, что не надо им ни советского коммунизма, ни постоянного российского бардака. Пусть будет то, что есть, к чему люди привыкли и знают, что при соблюдении ими установленного порядка и им жить дадут. Нет, и не будет ежеквартального изменения налогов и ежегодной свистопляски с не гарантированной государством пенсией.

Как-то, в дороге, сама собой сочинилась у меня горькая басня на тему правового государства, хотя критически настроенный мыслитель, чуть ли не Гораций, в далёком прошлом заметил, что нет смысла в праве, если в людях отсутствуют нравы. А басня вот какая:

Решили звери суд мирской в лесу устроить,

Чтоб жизнь и в джунглях стала нормой правовой:

Избрать присяжных, персонал, острог в чаще построить,

Чтоб встал на каждой тропке постовой.

Судьёй — Сову, не надо днём повязки

Ей на глаза; защитницей — Лису.

Винит пусть Заяц всех, он знает все завязки,

Не зря петлял, не зря скакал в лесу.

И тут сказал Осёл: «Досюда всё толково.

А вот судить как — где у нас закон?»

Все приуныли. Лев, подумав, слово

Взял и вот что, не спеша, поведал он:

«Уж коль так исстари по всей земле ведётся,

Быть по сему, не спорит пусть никто!

Всё ж есть у нас закон! В веках такой зовётся

Законом Джунглей — всякий знает то!»

Прошёл по лесу тихий стон:

«Опять прав Лев, а не закон!

Пока на Льва не сыщем мы управы,

Все, кроме Льва, останутся не правы…»

Знаете, жаловаться ниже моего достоинства, я просто как-нибудь это моё крушение с трудоустройством потихоньку переживу. Поделился я только с поднаторевшим в бизнесе старшим братом Иваном, и он крепенько призадумался, не сразу согласившись мне помочь. Если я и расскажу ещё кому-то, то лишь много спустя. Пока противно, а пустопорожние эмоции ещё никого из нас не спасли. Мне пришлось припомнить японские уроки Саи-туу и Чу Де Гына и снова выучиться реагировать на происходящее без эмоций. Хотя неохватного не охватишь, полного совершенства, по Синмену Мусаси, не добьёшься, всегда кто-нибудь опередит, а поддаваться всё же никогда не надо, не по-мужски это.

12. Да свершится предопределённое, или Добрый конец — всему делу венец!

После возвращения Бориса на Родину, его увольнения из Вооружённых Сил, первых попыток стать

полезным семье и стране много воды утекло. Что-то получилось у него, что-то не очень, а кое-что провалилось, как говорят, с треском. О том речь впереди, в своём месте, чтобы не нарушать порядка повествования.

Сергею пошёл тринадцатый год, и к дню его рождения приехала почти забытая многими его мать Полина. Борис из-за перенесённого вмешательства в психику не помнил в подробностях, какой она была в пору замужества, но то, как она выглядит сейчас, не может не вызвать сочувствия у чёрствого сухаря или засохшего пня, если с ними сравнивать равнодушного человека. И всё же она бодрится и старается восстанавливаться с упорством ирокеза или гурона, охотящегося за скальпом бледнолицего, устроившего погубление племени краснокожих.

Брат Иван рассказал как-то Борису, что с год на лечении в Москве Полина отказывалась разговаривать, и надо радоваться, когда ей хочется о чём-то рассказать, к кому бы она ни обратилась. Пришёл час, когда Полина решила пооткровенничать с бывшим мужем. Ей не хотелось воспоминаний, связанных с обоими домами и садом Августовых. Она предложила выйти из жилого дома туда, что условно считалось улицей, и прохаживалась, разговаривая с Борисом, от сетчатой ограды до начавших рано желтеть лип перед домами, а потом обратно:

— Знаешь, Борис, как меня встретил Сергей? Я думала, Серёжка меня совсем забыл. А он спросил:

— Мама, есть у тебя любимые стихи?

Я ответила:

— Да, сынок, конечно. И ты, наверное, знаешь, какие стихи.

— Неужели эти, мама? Гаврилы Романовича Державина:

На тёмно-голубом эфире

Златая плавала луна:

В серебряной своей порфире,

Блистаючи с небес, она

Сквозь окна дом мой освещала

И палевым своим лучом

Златые окна рисовала

На лаковом полу моём.

Тебя так давно у нас не было… А я вспоминал, как ты в детстве читала мне эти стихи на ночь, говорила, что ты бездомовная, но не знаешь, почему. Каждый вечер повторял их про себя и только потом засыпал. И навсегда их запомнил.

— Обо мне он вспоминал тоже, но другое, — сказал Борис. — Он просит меня рассчитать для него небольшой самолёт. Чертить на компьютере собирается сам, графика у меня хромает. Строить будем вместе с его друзьями. Ребята хотят летать.

— Не прерывай. Это всё детская чепуха. Хочу тебе рассказать, что помогло мне не сойти с ума от голода в жутком плену в Центральной Африке. Каждое утро я процарапывала ногтем на земляной стене ямы, в которую меня заточили, чёрточку — для отсчёта времени, для календаря. И потом весь день посвящала обдумыванию одного конкретного вопроса из моей вдруг незадавшейся жизни, рассуждала, комментировала часто вслух, вполголоса, чтобы не злить охранника. Таких вопросов я набрала семь, на всю неделю. Через неделю начинала новый круг из тех же вопросов и сравнивала вновь получаемые ответы с прежними результатами. Потом стала терять сознание от духоты и голода. Воду, правда, бросали, две литровых бутылки на день. И сушёную травяную лепёшку.

— Я не знал, что ты попала в плен, узнал только, что тебя освободил президент страны и передал российскому консулу. Какие это были вопросы?

— Допустим, в понедельник я вспоминала, что помогало мне в жизни. В разных её аспектах: в родительской семье, в нашей с тобой семье, которую мы не сохранили. В пору студенчества, в экспедициях, в общении с коллегами, руководством, в том числе научным. Во вторник я думала над тем, что мешало, кто и как мне мешал. В среду надо было ответить, чему меня жизнь научила. Потом надо было вспомнить, кого и чему научила я, оказала ли помощь, когда это требовалось. Была ли она достаточной? Была ли она чрезмерной, то есть я делала за кого-то то, что он должен был выполнить сам. В пятницу я искала ответы на вопрос, кто именно и чего хотел от меня. Следующий день был самым сложным и интересным, потому что надо было ответить, чего от самой себя хотела бы я? Чаще всего в этот день я сбивалась и начинала думать о себе заново. Самым простым был выходной, воскресенье — чего я хотела бы от других? Немногого! О свободе я себе думать запретила: слишком простое, но невероятно болезненное желание, очень не просто осуществимое, можно свихнуться от одного сознания невозможности вырваться. Я поняла многое. Поняла ещё и то, что могу советовать всем и каждому задать себе при первой возможности эти вопросы. Но ни с кем мне не хочется делиться ничем из того, до чего я в яме додумалась, настолько всё это глубоко личное. Наверное, я здорово очистилась в духовном плане за этот месяц. Всё стало выглядеть невероятно простым и понятным.