Зеркало времени
Шрифт:
Ещё до поездки в Москву из Вологды я разговаривал с сосланным в Вологду москвичом. Он раньше имел в Москве торговлю, за которую его сослали, как нэпмана, и теперь к нему приехала и жена. Он говорил мне, что если буду обращаться в правительство, то лучше обращаться к председателю Совнаркома Алексею Ивановичу Рыкову, а не к Калинину. Но я решил обратиться всё-таки к «всесоюзному старосте» Калинину, написал, что освобождён от наказания по решению прокурора Республики, просил вернуть нам конфискованное, чтобы и дальше давать стране хлеб и другую сельхозпродукцию. Получил от Калинина отказ. Председателя Совнаркома Рыкова за правый уклон с критикой массового раскулачивания тоже расстреляли, вроде, году в 1938-м.
К сожалению, и наши мучения на этом не кончились.
В 1930 году нас из нашего дома выселили совсем. На мой вопрос: «За
Допрашивали нашу соседку, мололи ли мы ей на мельнице зерно, сколько брали плату за помол. Она им ответила, что иногда мололи, но всякий раз считали это, как помощь по соседству, с неё ничего не брали. А когда она у нас, бывало, и работала, то рассчитывались с ней добросовестно и кормили очень хорошо.
Выселили нашу семью из дома 4 марта 1930 года. Я как раз вернулся из Кургана, ничего там от властей не добился. Подошёл к дому, смотрю, в нашем дворе полный беспорядок. Понял, что отец в доме больше не живёт, его с семьёй выселили. Оказалось, что временно они перешли в дом к моему младшему брату. Иду туда. Отец стоит на крылечке и говорит мне: «Строил дом, думал, что и детям его хватит, и внукам. Нельзя стало жить». Нас отвезли сначала за 20 километров, оставили у чужих людей ночевать. А отца срочно увезли в город в суд за неуплаченную страховку 16 рублей. Там, на вопрос, будет ли он платить, отец ответил, что дома у него уже нет, как и хозяйства, и конфискованных с домом денег, а осталась с ним только старуха-жена. Властям с домом и всем хозяйством достались складированные двадцать тысяч штук кирпича, вот кирпич за долги и засчитайте. Вернувшись из Кургана, отец увидел, что всех уже увезли из Пименовки. Попросил запрячь лошадь, чтобы догнать. И догнал.
На поезд нас грузили на станции Варгаши. Пименовка была от Кургана в сторону Челябинска, на запад. Нас увезли на восток, за Курган, километров за восемьдесят, чтобы не сбежали со станции домой. Всё имущество на шестерых человек вошло у нас в шестиведёрную бочку-кадь. Для питания с собой разрешили взять сухари.
Самым маленьким нашим детям было 6 лет и 3 года. Оба заболели в дороге корью. Особенно тяжело болел меньший, Саша. Он четыре дня не мог открыть глаза, открыл, когда нас повезли в поезде. Всех везли в товарном вагоне, из вагона не выпускали, как арестованных. В Челябинске, Свердловске, Нижнем Тагиле я через конвойных вызывал к больным детям врача. С Лобвы младшего увезли в Новую Лялю, в больницу.
На станции Лобва к прибытию нашего эшелона с раскулаченными семьями уже организовали множество конных подвод. На этих подводах нас и повезли за сотню километров в село Павда на берегу реки с таким же названием. По дороге некоторые семьи, у кого с собой были взяты пилы и топоры, оставляли прямо в лесу, чтобы строили себе жильё. В Павде я видел, как мастер лесоучастка снимал и на себе вытаскивал на берег со сплавленных с верховий реки плотов людей, обессиленных от голода и цинги. Там, в тайге, на лесоповале, люди ели мох и работали. Нас поселили квартировать у местных жителей. Им не разрешили общаться с кулачьём. Но вскоре они поняли, что выселены к ним люди трудолюбивые.
Нам объявили, что с 1 июня 1930 года работать два месяца будем без оплаты, мы должны строить себе жильё. Труженикам было не привыкать обустраиваться. Срубили избы, сараи, постепенно стали обзаводиться скотиной, покупали молодняк у местных жителей: кто цыплят, кто козу, а кто, поднатужившись, поросёнка либо телёнка. А в 1932 году наступил голод.
У брата Иллариона было четверо детей. В его семье тоже стали добавлять в пищу мох. Нам пришлось помогать ему, поддерживать. Давали в его семью муку, молоко, потом отдали ему корову. Интересно, как и мы обзавелись скотиной. Я, как хороший кузнец, был направлен на работу не в лес, а в кузницу. Стал хорошо там зарабатывать. Некоторые рассчитывались намытым в тайных местах золотым песком. Я сдавал его в Кытлыме, привозил оттуда продукты, и наша семья мох не ела. Работал, не покладая рук, к 1 мая уже купили корову, которую и отдали
Иллариону, а в июне — вторую, для себя. Вторую корову купили за 350 рублей вместе с телёнком, хозяин поверил, что постепенно рассчитаемся, как заработаем. Отдал в долг, без денег.Но и 1933 год тоже выдался очень тяжёлым. В этом году в нашем лесоучастке из-за отсутствия корма погибло около сотни лошадей.
По телевизору услышал, что всего было выслано с конца 1929 года по 1931 год двадцать семь миллионов человек. Сколько из них погибли, кто от голода, кто от болезней, какие замёрзли насмерть, особенно дети, не сказали. В лагерях было 3 миллиона 500 тысяч человек крестьян. Тем, кого лишили гражданских прав, кого называли «лишенцами», надо было платить государству 50 рублей в год.
Я состарился. Но до сих пор не могу понять, не могу взять в толк, как русский трудолюбивый народ мог навредить своему рабоче-крестьянскому государству?
Я, как записавшая воспоминания Татьяна Ивановна П., тоже не смог остаться равнодушным к подлинному историческому свидетельству и решил сохранить тетрадку в двенадцать листов и набранный по ней текст, с тем, чтобы, при первой возможности, его опубликовать. Но пока сделать это не удавалось: изумлялись, проникались, омрачались — и всё. Публиковать не брались, некоторые отговаривались, что не Солженицыны. Почувствовал, что Георгия Николаевича Иванова уже нет в живых. Он покинул этот мир, так и не получив ответа на мучительный вопрос, который возник и стоял перед ним всю его долгую трудовую жизнь.
Не стану пока расписывать, с чем приходили на приём бесчисленные просители. Имя им легион. Реальных и надуманных проблем у каждого из нас множество.
Я действительно задумал, подготовился, написал и опубликовал ряд статей, но вначале не по тематике исторического характера. Острой, животрепещущей проблемой и Края, и страны в целом, мне представилась обширная тематика, связанная с жилищным строительством и развитием жилой среды поселений. Того, в чём и где мы все живём. К чему все мы не можем и не должны быть равнодушны, но не всегда способны повлиять. Я смог использовать специальные знания, которые, благодаря содействию Акико и её действенным связям, счастливо получил на её родине. Меня стали узнавать в профильных и правительственных организациях Края после публикаций в региональном отраслевом журнале цикла статей, которые я посвятил развитию, в первую очередь, социального строительства. Но официальной реакции не последовало, потому что на проблемы людей небогатых власти всех уровней внимание обращать при демократии перестали. Власть провозгласила и создавала якобы капитализм — строй для блага капиталистов, собственников средств производства, за счёт труда всех остальных, — а что у неё из объявленной затеи получилось, серединка на половинку, но для себя, побоку остальных, видят все. Статьи по проблемам жилой среды отклик получили, но небольшой. Центральная газета Края свела тему к проблеме распространения мусорных свалок и пыталась найти виновных за отсутствие борьбы с пострадавшей экологией.
Стало грустно. Но потом с утроенной силой захотелось дать детям, внукам, потомкам, всем хорошее образование и привычку думать, без чего не выработается различение. Иначе и с их страной разделаются, как с Советским Союзом, играючи.
Справедливости ради, скажу, что одно из народных предложений дядя и мэр осуществили. У подземного перехода к торговому центру поставили бронзовую скульптуру женщины в натуральную величину с авоськами в обеих руках. Собирается, якобы, перебежать проспект в неположенном месте, а сама повернула голову к магазину, забыв и про дорогу. Знающие люди позже рассказывали, что от бюджета на городское благоустройство отщипнули и распилили «в пополаме» оба отца, и Города, и Края. Между собой они, вроде бы, пребывают в войне «между городом и деревней», не живут мирно, но их первые замы взаимодействуют в плотном постоянном контакте. Ну, это так, слепок времени.
Одну из моих статей о вредоносном законотворчестве государственного депутатского корпуса, приведшем жилищное строительство в стране к резкому спаду, перепечатал, с моего разрешения главному редактору по телефону, один федеральный журнал.
После трёх месяцев работы в общественной приёмной я всё-таки отважился на смелую публикацию, после которой мне предложено было уволиться. Предложил мой дядя Гурьян.
Вот аннотация, которую я написал, и сама прогремевшая и ударившая по мне статья: