Чтение онлайн

Зелимхана локтем:

— Видишь, — сказал он шепотом, — вон та стена

только и отделяет нас от свободы. Если нам одолеть ее,

то через наружную ограду мы легко перейдем, — и он

вопросительно посмотрел на харачоевца. — Нужен

подкоп. Я бы и сам давно взялся за это, но одному не под

силу, а за тобой пойдут люди...

Малоразговорчивый и даже чуть суровый Зелимхан,

способный вместе с тем на подлинную доброту и

душевную тонкость, действительно незаметно оказался

властителем

душ в камере, переполненной чеченцами.

Теперь, услышав слова Саламбека, он метнул взгляд

в сторону часового, который стоял на вышке наружной

ограды, затем оценивающе оглядел стену, о которой

говорил товарищ, и тихо спросил:

— Если мы одолеем эту стену и ограду, сумеем ли

мы выйти из города?

— Ты слышишь за оградой шум реки? Это Сунжа, —

пояснил Саламбек, — по этой реке из города и слепой

сумеет выйти.

— Иди, иди. Нечего глазеть по сторонам! — грубо

подтолкнул надзиратель отставшего Зелимхана.

Харачоевец круто обернулся, но Саламбек вовремя

удержал его от неверного взрыва:

— Оставь этого дурака, ведь ты ему все равно ниче

го не докажешь, — и он почти силком повел Зелимхана

в камеру.

Саламбек был человеком храбрым и вспыльчивым,

но новый товарищ вызывал у него безотчетное

уважение, хотя тот ничего не делал для этого. Просто в нем

угадывалась сила души. Сагопшинец испытывал

желание во всем открыться этому молчаливому человеку.

— Я рано остался без родителей, воспитывался у

дяди, — рассказывал он Зелимхану, — а когда

исполнилось двадцать лет, дядя женил меня на девушке из

нашего аула, с ведома общины наделил нас землей на

окраине аула... Можно было жить, но только очень уж

лют был старшина нашего аула. Я послал на него

жалобу самому атаману Терской области.

— Ну и чем же кончилось? — спросил Зелимхан,

задумчиво теребя войлок, на котором они сидели.

— А тем, что меня водворили сюда, — ответил

Саламбек. — Ведь не зря в народе говорят: «Кто ссорится

с хозяином замка, тот всегда проигрывает». Старшина

дал взятку приставу, послал подарок начальнику

округа. Ведь ему это ничего не стоит: собрал с народа и

послал. Вот и повернулось все это против меня.

— Видно, старшины все на один лад сделаны, —

заметил Зелимхан. — Похож на нашего Адода.

* * *

Молчаливость Зелимхана в этот период его жизни

имела глубокие причины. Воспитанный в горном ауле

в нормах наивной, но возвышенной горской морали, он

вдруг столкнулся с подлостью окружающей его жизни.

Он не мог принять эту жизнь такой, какой она

предстала перед ним, и внутренне созревал для того, чтобы

объявить ей войну. Бегство, отказ от шариатского суда

были первыми шагами на этом пути,

и он долго не

решался заговорить о своем решении с отцом. Тем не

менее однажды ночью этот разговор состоялся.

— Гуша, — прошептал Зелимхан отцу, лежавшему

рядом, — ты спишь? — Старик поднял голову с черной

бурки, служившей ему изголовьем. — Послушай, Гуша,

если удастся, я убегу отсюда.

— Ты что, с ума сошел? — удивился отец и сел,

нервно гладя седеющую бороду. — Как ты это

сделаешь?

— Сделаю подкоп, — и, как бы шутя, Зелимхан

постучал пальцем о грубый камень, торчавший в стене

над его головой.

Гушмазуко не поверил, он с тревогой посмотрел на

массивную каменную стену и, решив, что сын его в

самом деле бредит, с горечью покачал головой.

— Нет, Гуша, это уже решено, — горячо заговорил

Зелимхан. — Я больше не могу здесь. — Он сделал

небольшую паузу и настороженно посмотрел на дверь

камеры. Из коридора доносились глухие шаги

надзирателя. — Если надеешься выдержать удел абрека, давай

уйдем вместе.

Старик на минуту задумался, собираясь с мыслями.

— Не смогу я быть абреком, сын мой, — тяжело

вздохнул Гушмазуко. — Лета не те, да и со здоровьем

неважно...

Хотя и не совсем ясно было, кто будет в числе

беглецов, но вот уже пятые сутки все чеченцы, заключенные

в камере, поочередно забирались под нары и, как

кроты, рыли землю и долбили камень. Вся щебенка и пыль,

накапливавшаяся от этой работы, ежедневно за

пазухой и в карманах относилась в туалет. Все

металлическое, что было в камере, — ложки, чашки и прочая

тюремная утварь — искусно переделывалось в «лопатки».

И все же работа двигалась очень медленно, даже

трудно было подумать, что таким способом отсюда можно

выйти на свободу...

Только теперь Гушмазуко понял суть тайных

разговоров и настороженной возни, которые велись вот уже

более недели группой молодых заключенных, во главе

которых стоял его сын Зелимхан. Секрета, правда, они

из этого не делали, «тайной группе» помогали почти все

арестованные: одни садились перед нарами и тихо пели,

чтобы стук работающих не слышали часовые, другие

следили за волчком в дверях камеры, третьи брались

выносить вынутый грунт. Все они хотели, чтобы хоть

кто-нибудь из них вышел на волю. И вот Зелимхан

наконец рассказал обо всем этом отцу.

— Если мне удастся выйти на волю, каковы будут

твои поручения, Гуша? — спросил Зелимхан,

обрадованный тем, что старик не протестует против его плана.

— Прежде всего отбери у этих собак нашу невестку

Зезаг, — сурово произнес Гушмазуко. — Если шариат-