Чтение онлайн

— Больная, значит, буду, Галина Васильевна. Да я буду лечиться, Галина Васильевна.

— Лечись обязательно. И ни в коем случае не манкировать. Иначе, во-первых, в результате воспаления будут грубые спайки, которые могут привести к бесплодию или к внематочной беременности, то есть опять бесплодие. Детей не будет.

— Никогда?

— Мариночка, я говорю тебе о возможных последствиях. Чтобы предотвратить, ты должна сразу же после больницы пойти к врачам. Понятно? Чтобы и нынешнее воспаление прошло и рецидива не было. Поняла, Мариночка?

— А чего тут не понять? Конечно.

— Не играй с огнем. У тебя вся жизнь впереди. Ты замуж не собираешься?

— Да

кто его знает.

— Во всяком случае, не в ближайшее время? Отнесись к моим словам серьезно. Сразу же пойди к врачу в консультацию.

— Пойду, конечно, Галина Васильевна.

— Плохо, что мама в другом городе. Мама все же лучше… Мамин уход лучше, чем приятный и веселый уход подружек по общежитию.

— У меня здесь дядя живет и тетя. Они старые только. Да вы не волнуйтесь, Галина Васильевна, все в порядке будет. Я сама со всем справлюсь.

— Будь осторожна.

— Буду, буду. Я все знаю, Галина Васильевна.

— Знаешь… Знаешь-то ты знаешь, да знания еще не есть признак мудрости.

Доктор потрепала ее за челку, посмеялась и пошла в операционную, а больная пошла вещи свои собирать, готовиться к выписке.

После операции в ординаторской Зоя Александровна включила чайник, Галина Васильевна вытащила из сумки бутерброды и баночку с салатом.

Вадим Сергеевич сидел за своим столом и записывал истории болезней.

Остальные были кто в операционных, кто в перевязочных, в палатах, в конторе, месткоме — работали.

Все молчали.

Раздался телефонный звонок.

— Говорите. Слушаю… Да. Я. Вовремя… Прямо домой… Часа в четыре. Все. — Положил трубку и продолжал бурчать в той же тональности, ни на кого не глядя и как бы роняя слова на стол. — Ненавижу, когда долго по телефону говорят. Сразу надо сказать, что хочешь, или ответить, что надо. И никаких лишних слов. — И он опять молча стал писать истории болезней или, как их называли когда-то, — «скорбные листы».

Зоя Александровна подмигнула Галине, и они сели за маленький, журнальный, а для них чайный столик.

— Вадим Сергеевич, садись попей чайку с нами.

— Дома. Только дома. Сейчас не буду.

Опять телефонный звонок.

— Говорите. Слушаю… Передаю, — он протянул трубку Галине Васильевне.

— Слушало.

— Добрый день.

— Добрый.

— Это Тит Семенович говорит…

Дорогая Танюшка.

Что-то и не знаю, как тебе написать, а поговорить хочется. Я, кажется, на старости лет закрутилась больше, чем надо.

Я ведь тебе писала, что попала как-то в дом к своему больному. А вот сегодня он мне уже и позвонил. Я вся переполнена приключением, чувствую себя авантюристкой и шикарной женщиной. Ты же знаешь, что все четырнадцать лет я не позволяла себе никаких зигзагов, ни на каком уровне. Потому и пишу тебе раз за разом, что жажду с кем-то поделиться, а никого у меня, кроме тебя, нет. Впрочем, неизвестно, что бы я говорила, если бы ты сидела напротив и смотрела на меня своими чистыми и невинными глазами. (Последнее — это лично мое, сугубо субъективное восприятие.) Неизвестно. А сейчас тебя не вижу — так легче, — ни твоих реакций, ни осуждений, ни вскриков, ни вздохов.

Я столько понаписала сейчас, что можно подумать, будто позволила себе уже сверх всякой меры или хоть что-то сверх обычного светского общения. Да конечно же нет. Все в рамках благопристойности, просто раньше и такого никогда не было, все четырнадцать лет.

Позвонил мне сначала вроде бы сказать, что книгу, которую я у него

брала, могу оставить, так как для себя он достал новую. А ведь сейчас проблема любую книгу купить — можно только достать, особенно такую прекрасную и престижную, как «Сто лет одиночества». Я, натурально, рассыпалась в благодарностях, а он в ответ пригласил меня. Черт меня дернул — я даже для порядка не отнекивалась. Да и неудобно было — в ординаторской сидели коллеги. Мужчины бы ладно, а заведующая женщина, она бы сразу раскусила. Я говорила сухо, кратко и быстро согласилась. Что он мог подумать — я подумать боюсь.

Поехали мы с ним в Дом ученых. Сначала просто пообедали, без ресторанных излишеств. Там вообще все больше похоже на столовую, чем на ресторан. Правда, взяли все же бутылку сухого вина. А я ему недавно резекцию желудка сделала — язва у него была, так что и пить ему надо осторожно и закуску выбирать осмотрительно. А затем в буфете, где повольготнее и курить можно, мы выпили кофе с коньяком. Чуть-чуть. А потом предложил он остаться на фильм, который в городе еще не показывали. Картина — не наша какая-то. Конечно, приятно чувство приобщения к элите, но все же я отказалась — и так ощущала себя преступившей через границы порядочности. Наверное, потому, что от дома никуда не отходила, а теперь, когда и Андрюшка стал убегать — распустилась или, вернее, растормозилась. Конечно, вся моя неумеренная ажитация на пустяк результат длительного затворничества. Да?

Он предложил к нему еще заехать, за кофейком посидеть, но это уж дудки — не согласилась. Аргументировала, как говорится в анекдоте, тем, что ему после операции еще нельзя вести столь бурную светскую жизнь, пора ему отдохнуть.

Короче, не пошла, но слов себе наговорила, словно пробыла до утра.

С ума сойти, Танька, можно.

Пришла домой, а мужичков моих еще часа три дома не было. Представляешь!

Я и разозлилась и жалела, но потом успокоилась. Ничего им не сказала — ни упреков, ни попреков, себе лишь попеняла… А за что?! Сказала себе: «Ах, так! Ничего вам никому не скажу!» Ведь если по правде, то мне и удобнее ничего не говорить. Сейчас вот пишу и вроде бы все говорю, не таюсь.

Надеюсь, продолжения не будет.

А что хочу, не знаю. Целую.

Галя.

P. S. Если что — придется тебе от меня еще письма получать. Г.

P. P. S. А зовут его Тит Семенович. Представляешь! Я спросила, откуда у него имя такое, как из какой-нибудь пьесы Островского. Оказывается, его родители историки, занимались историей Рима. Ну?! По их мнению, самый интересный период Римской империи, для нас интересный, это эпоха, наступившая после времени римских императоров монстров и чудил — Тит был первый император, давший проблеск надежды будущему. Ну?! Тут тебе все: и гены его, и биография, и вся причудь индивидуума, вплоть до комплекса имени такого. Впрочем, будет видно. Еще раз целую. Г.

— Вадим Сергеевич, так разговаривать с больными нельзя. Нельзя обухом по голове.

— Я не говорю им ничего неправильного, Зоя Александровна, но если человек не хочет того, что ему необходимо, я применяю все средства.

— Но больному лучше объяснить.

— Всего не объяснить. Невозможно. То, что понимаю я, — ему недоступно. Я учился этому шесть лет — и еще работал.

— Должны найти нужные слова, Для того и учились.

— Я учился лечить.

— Нельзя же доводить человека до истерики. Она и не поняла ничего, кроме того, что вы ее психом назвали.