Заявление
Шрифт:
— Сколько дней, как тебя выписали? — Вадим Сергеевич был, как всегда, суров.
— Уже неделя, наверное.
— И все время болело?
— Немного.
— А температура?
— Была.
— Почему ж не приходила?! Вот сами всегда доведут себя до ручки, а потом к нам бегут.
Не надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Вернее, не ей надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Это ведь надо было другим говорить, которые вокруг нее начнут суетиться, смотреть, ухаживать, которые потом набегут и будут вокруг мельтешиться, помогать, заботиться, а то и мешать и, наконец, искать, кто виноват. Ведь если Марина поправится, то все будет хорошо, и она будет только благодарна — она; если не поправится, то не от нее надо будет ждать
— Экзамены у меня, Вадим Сергеевич.
— Экзамены, экзамены. Здоровье важнее. Занимаетесь спортом, соблюдаете разные диеты, а как болезнь, так всегда в последний момент.
Нет уж, по-видимому, кто привык обобщать, тот и в тяжелый миг не откажется от приятной и удобной привычки — обобщение помогало Вадиму Сергеевичу отложить на мгновенье размышление. Но подумать все равно придется — температура-то сорок и одна десятая. Быстрый, суровый, агрессивный доктор, который всегда боролся, всегда был активно чем-то недоволен, — оказался обыкновенным занудой. Что же сейчас говорить об этом, упрекать ее в чем-то. Сорок, и одна десятая! А что было — то было. Уже было. Имеешь дело с данностью. Если надо что-то делать — делай. Не надо — отступись, запищи и иди. Зачем же нудить о том, что ясно и так.
Вадим Сергеевич долго щупал живот, стучал, искал на слух, определял на звук при простукивании границы печени, границы легких, брал пальцами кожу в разных местах в складки и сравнивал их — искал отек.
— Да, Анатолий, наверное, у нее все же поддиафрагмальный абсцесс. Ты все записал в историю болезни? Запиши-ка еще консультацию гинеколога — все же гной в их области. Пусть и гинекологи, включатся, пусть и они подумают, — Вадим Сергеевич, пожалуй, больше разговаривал сам с собой, чем со своим молодым коллегой. — Конечно, можно и сейчас вскрыть гнойник, но можно и обождать. Обождать лучше. Время терпит. С другой стороны, гной есть, и никуда он не денется сам. Все равно надо удалять. Может, чем завтра возиться, лучше сегодня, а? Завтра операции плановые.
— Вадим Сергеевич, она была в палате у Галины Васильевны, и опять мы ее туда положили. Может, пусть и она?.. Она ее знает…
— При чем тут Галина Васильевна, Анатолий Петрович?! Не говорите ерунды. Она у нас на дежурстве, во-первых; оперировал ее я, во-вторых, — с какой стати нам нужна Галина Васильевна. Надо решить, оперировать ее сразу или лучше погодить… обождать. Вот что мы должны решить. И решим сейчас сами.
Анатолий сел в кресло, закурил и стал смотреть в окно. На улице было темно, и в стекле он видел отражение ординаторской, Вадима Сергеевича, уставившегося в потолок и крутящего за дужку свои очки наподобие какой-то детской забавки. Ежедневными упражнениями он достиг большой виртуозности в этом деле: золоченая оправа образовывала, как пропеллер, две правильных концентрических окружности — наружную создавала дужка, а внутреннюю поблескивающие стекла. Казалось, Вадим Сергеевич полностью отдался своему непростому занятию. Ведь сломай он сейчас очки, и нечем будет заменить их сегодня ночью на дежурстве. Внезапно он остановил очковую круговерть, зло взглянул на Анатолия и рявкнул:
— Надоело мне ваше курение. Дышать уже нечем. Сколько объяснять надо! Вы всем жизнь отравляете. Хотите курить — выходите.
Анатолий Петрович загасил сигарету, отрывочно и судорожно вдавливая ее в пепельницу. Выходить ему было неловко, так как он считал, что Вадим Сергеевич сейчас обдумывает судьбу девочки, принимает решение об операции или, может, собирается вызывать кого-нибудь, и ему, молодому доктору, необходимо присутствовать в столь важный момент, как бы аккомпанируя одним своим сопереживанием рождению ответственного поступка старшего дежурного хирурга.
Опять наступила тишина, на этот раз не прерываемая ничем.
Недолго она не прерывалась:
— Читаете ли
вы книги, Анатолий Петрович? — неожиданно спросил Вадим Сергеевич.Анатолий сдвинул свою белую шапочку на затылок, почесал темя, расправил большим и средним пальцами брови от середины и в стороны и уж потом ответил:
— Конечно. У меня и с собой журнал «Иностранная литература».
— Анатолий! Я тебя про книги спрашиваю, а не про пустое времяпровождение. Что ты читал за последнее время о поддиафрагмальных абсцессах?
— Какие-то статьи были в журналах…
— Статьи! Я же говорю — книги! Например, монографию Осповата читал?
Раздался телефонный звонок. Анатолий радостно, с облегчением схватился за трубку, как за спасательный круг, хотя телефонный звонок вечером в хирургической ординаторской может оказаться сигналом бедствия и тревоги. Но в этот раз звонила Зоя Александровна.
— Добрый вечер, Анатолий Петрович. Что там у вас делается?
— Особенного ничего. Два аппендикса срезали. Из поступивших.
— А старые наши? Тяжелые как?
— Все нормально, Зоя Александровна. Никто не поплохел. Все так же.
— Новых тяжелых нет?
— Тяжелых особенно нет. Вот только поступила девочка с высокой температурой. Неделю назад была выписана.
— Это кто?
— Ручкина. Гинекология у нее была и аппендицит.
— А-а. Знаю. У Галины Васильевны лежала. А что у нее? Инфильтрат?
— Похоже, что нет. Рубец хороший, мягкий. Боли выше. Наверное, поддиафрагмальный абсцесс зреет.
— Какая температура?
— Сорок, Зоя Александровна.
— Сорок?! Сколько дней?
— Уж несколько дней.
— Зреет! Уже созрел, значит. И что решили делать?
— Вот думаем. Вадим Сергеевич говорит, можно утром вскрыть, а можно и сейчас.
— Конечно, нет такой срочности, но, может, и ждать не стоит.
— Вот думаем.
— Ну, думайте. А Галина Васильевна знает?
— Ей не звонили. Ее же Вадим Сергеевич оперировал.
— А выписывала Галина Васильевна. Ей главные неприятности от этого будут. Ей и самой неприятно от всего. Ладно, я сама позвоню. До свидания. Удачной ночи.
— Ну, что сказала командующая?
— Ничего. Сказала, что позвонит Галине Васильевне.
— Это еще зачем?! Для чего она нам здесь нужна?
— В ее палате лежала. Она выписывала.
— Мне она не нужна — я ее оперировал. Я все знаю, что у нее было.
Вадим Сергеевич снял трубку местного телефона и позвонил на сестринский пост в отделение.
— Вызовите рентген. Ручкиной снимок грудной клетки на месте, в кровати. Только поднять, в вертикальном положении чтоб. Или меня лучше вызовите, когда приедут с рентгеном..
Вадим Сергеевич спрятал шахматы, лег на диван, вытянулся, скрестил по-наполеоновски руки на груди и опять замолчал.
Галина Васильевна не звонила. Галина Васильевна решила тотчас пойти в больницу. Ее волновала эта девочка. С самого начала она волновала больше обычного. Может, это не израсходованные полностью материнские силы сказались в докторе, когда она увидела девочку молоденькую, женщину, вдали от семьи, уже без мамы рядом, а мама сейчас как раз ей и нужна; общежитие, болезнь, экзамен… По-особенному волновала Марина Ручкина Галину Васильевну. А выписывать-то ее, конечно, можно было — анализы нормальные, температура нормальная, жалоб, болей никаких. Очень уж хотела она домой. Слишком хотела. И почему-то, с другой стороны, хотелось ее задержать. Почему? Может, что-то чудилось. Что-то останавливало Галину Васильевну. Наверное, было нечто не улавливаемое явным знанием, то, что и называют интуицией. Но интуитивное знание — это просто необъяснимые признаки, которые ложатся в глубины мозга, а на поверхность, осознанно не выходят. В результате — маета, а точно сказать ничего нельзя. В этих-то случаях неизвестно почему и принимаются правильные решения или появляется необъяснимое томление при какой-то невольной ошибке.