Юбилей смерти
Шрифт:
На ужин не умевшая готовить и совсем не стеснявшаяся этого Ева подала заказные осетинские пироги из плоского суховатого теста с роскошно-сочными начинками из сыра, зелени и мяса. Селена нарезала изобильный овощной салат. В качестве рыбного блюда выступили вареные креветки, а сырная нарезка, кокетливо дополненная орехами, виноградом и плошкой меда, завершала композицию.
Янов и Ева пили коньяк, а Селена и Дима – легкое разливное вино. Следователь упорно называл их обоих детьми, что Селену смешило, а Диму как-то смущало – став круглым сиротой, он перестал соотносить себя с новым поколением землян.
– Мам, помыть посуду? – спросила Селена после чая.
– Нет, что ты! Я сама! –
Селена взялась деловито собирать со стола посуду.
– Что с тобой? – спросил Дима. – Ты чем-то расстроена?
– Нет, просто тревожно.
– Почему?
– Потому что нереально все хорошо.
Ее светло-серые глаза блестели так, будто она вот-вот заплачет. Дима приобнял ее:
– Ну, что ты! Где же хорошо? Вот, ты знаешь, например, что мне сейчас уйти надо?
– Нет, ты шутишь? Пожалуйста, не уходи!
– Только один раз!
– Ну, теперь мне понятно, откуда плохие предчувствия, – откликнулась Селена. – Так тоскливо оставаться сегодня одной!
– Только сегодня!
– Это все неправильно, – сказала она. – И вообще, у меня такое ощущение странное, будто я сейчас нахожусь в собственных воспоминаниях после чего-то нехорошего в моей жизни.
– Предчувствие?
– Нет… или да. Это как дежа-вю, только не дежа-вю.
– Ох, ну ты совсем меня запутала! А что-нибудь конкретное в твоих страхах есть?
Селена поставила стопку немытых тарелок на край стола.
– Понимаешь, маме кто-то угрожает. Анонимки пишет – мол, убирайся отсюда, и обзывает по-всякому. И мне звонят по телефону, хотят, чтобы мама уехала. Ну, и гадости о ней говорят.
– А Янов в курсе?
– Думаю, частично…
– Расскажи ему все! Он такой крутющий мужик, что я этому анониму просто не завидую.
– Но это чувство… оно не уходит, понимаешь?
Диме захотелось остаться. Да встретится он с той медсестрой позже – что случится-то?! Он взял стопку тарелок со стола.
– Никуда я не пойду, с тобой останусь.
– Правда? – обрадовалась Селена, но тут же снова стала серьезной: – Нет, иди по своим делам. Я не хочу, чтобы ты считал меня нытиком. И ведь ты прав: Янов с мамой – чего бояться?
Поартачившись недолго для виду, Дима согласился. Попрощался с Евой и Яновым, весело чмокнул Селену в нос, погладил Шарика. Меньше всего на свете ему хотелось показать, что грусть Селены оказалась заразной.
Дом напоминал последний родной зуб во рту девяностолетней старухи: покосившийся, желтоватый, упрямый дом. Построенный еще до того, как станица Малые Грязнушки обзавелась химическим заводом и превратилась в город, названный в честь большевика (бандита) и героя революции (переворота) 1917 года, здание уже на пятую часть вросло в асфальт улицы. Художественным чутьем Дима угадал, что строение возводилось в соответствии с законом Золотого сечения, но наросшие слои асфальта похоронили под собой некогда идеальные пропорции.
Парадная дверь, как это и водится в таких домах, оказалась перекошенной, скрипучей, тяжелой. Стальная крепкая ручка, отполированная тысячами ладоней, выскользнула из Диминых пальцев. Дверь захлопнулась за его спиной со злорадным ухающим звуком.
Дима оказался в полумраке перед деревянной крутой лестницей на второй этаж. Справа находилась обитая дерматином дверь в «кв.1». Значит, квартиру с номером два следовало искать на втором этаже. Подняв голову, в пролете лестницы он увидел лицо немолодой женщины.
Игорь Янов. Смерть прокурора
Янов сумел застать Ищенко у телефона около семи утра. Вкратце объяснил ситуацию, добился
встречи в одиннадцать часов.…Психиатр произвел впечатление человека, умеющего ценить радости жизни. Янов решил, что профессия Василию Цезарионовичу далась не просто.
– Сыну Снежаны я не стал рассказывать о ее смерти, – признался психиатр, – а дал почитать свою книгу, чтобы он смог сделать правильные выводы о личности матери, раз уж ему так этого хочется (Василий Цезарионович выразил свое неодобрение только тоном). Ну, а вам, как я понимаю, необходимо больше деталей и подробностей конкретно о ее смерти?
– В нашем деле деталей лишних не бывает.
– Ладно, – Ищенко сосредоточился. – Снежана лежала в специальном закрытом отделении, так как по решению суда находилась на принудительном лечении. А умерла она очень снежной зимой…
– Звучит поэтически, – не удержался от комментария Янов.
– Да, верно. Судьба в имени прописана – удивительное совпадение, если задуматься! И ведь на самом деле, этот снег ей покоя не дал – напоминал об аварии, о том, что она натворила. Я замечал ее беспокойство, вызванное снегом, поэтому добавил успокаивающих препаратов и назначил более эффективное снотворное. Она не возражала. Большинство препаратов мы вводим внутривенно, что обеспечивает полный контроль за состоянием больного, но у Снежаны венки на руках были очень тонкие, а в некоторых местах и воспалились, так что я позволил таблетки ей выдавать. Думаю, что именно этого Снежана и хотела. Она схитрила: перестала принимать таблетки, а стала собирать их, пряча в тайничке за кроватью. После смерти Снежаны медсестры нашли щель в стенке. Всего за месяц она накопила достаточную дозу снотворных и успокоительных, а тут еще ей и повезло: я уехал в долгосрочную командировку читать курс лекций в одном столичном вузе. Ну и вот… на десятый день лекций звонит мне мой заместитель, сообщает, что Снежана Чудай отравилась снотворным. К моему возвращению ее похоронили за госсчет, так как родственников у нее не осталось.
– А матери мужа в Польшу сообщили?
– Нет, не удалось. Я даже не знал девичьей фамилии Сашиной мамы и не нашел ее семью.
– Понятно. Вы можете уточнить, кто из персонала работал в то время в отделении, где Чудай лежала?
– Уточню в отделе кадров.
– Что же, спасибо вам, Василий Цезарионович! – Янов встал.
– Пожалуйста. А почему вы так интересуетесь Снежаной?
– Собственно, если Снежана Чудай действительно умерла пятнадцать лет назад, то гораздо больше меня интересуют люди, которые ее окружали. А скажите, Снежана когда-нибудь вспоминала ту девушку, с которой был роман у Александра Чудая?
– Нет, никогда. Мы много говорили об аварии, о Саше, о том, как Саша относился к Снежане, но никогда – о той девушке. То есть, я спрашивал ее о любовнице мужа – такие вещи желательно обсуждать с пациентом, чтобы вскрывать источники гнева, но Снежана совершенно не реагировала на мои вопросы. Сейчас я даже не вспомню, как зовут ту девушку.
– Евгения или Ева Корда.
– Ева?.. Нет, мы не говорили о Еве.
На столе психиатра затрещал телефон. Василий Цезарионович, извинившись, снял трубку. Янов встал, жестом попрощался и ушел.
Игорь подъезжал к дому Евы, когда в кармане зазвонил мобильный.
– Здравствуйте, Игорь Пантелеевич! – раздался веселый голос в трубке. – Это Валера, эксперт.
– Валер, давай просто – Игорь, без отчества.
– Ага… но… ладно. Так вот. Ствол ваш – ПМ, наградной. Он принадлежит пенсионеру, бывшему прокурору Гродинской области Боженову Валерию Герасимовичу.
– Ого! – Янов так удивился, что потерял возможность выражаться осмысленно: – ни черта себе… офигеть!