Чтение онлайн

Во время очередного приезда Нины к отцу в Люблин тот устроил ей посещение Майданека — одного из крупнейших нацистских концлагерей, расположенного неподалеку от столицы воеводства. Казалось бы, девочка успела уже навидаться всякого, но то, с чем столкнулась она там, потрясло до глубины души. Сутки после этой экскурсии ее бил озноб, еще несколько дней она попросту не могла заснуть, а когда измученное бессонницей тело ненадолго проваливалось в дрему, приходили жуткие кошмары.

Сознание не могло свыкнуться с этим зрелищем не только безжалостного массового умерщвления, но и расчетливой скаредности в утилизации трупов убитых. Газовые камеры и печи крематория, кучи пепла сожженных с несгоревшими черепами и крупными

костями, склады, забитые одеждой и обувью убитых… Современный каннибализм, хладнокровно поставленный на промышленную основу, организованную с немецкой педантичностью. После увиденного становилось странно, как это наши бойцы в 1945 году не передушили всю Германию голыми руками.

К счастью, долго пребывать в состоянии полного оглушения не позволили дела. Генерала Речницкого вызвали в Москву, и вскоре варшавский поезд уже нес их в столицу.

Когда они прибыли с отчетом по уже знакомому адресу, их развели по разным кабинетам. Нину провели в комнату в подвальном этаже, коридоры которого были выкрашены унылой серой краской и освещались тусклыми лампочками, дававшими желтоватый свет. Там ею занялся молодой офицер с капитанскими погонами, преисполненный сознанием собственной важности. Усадив ее на металлический табурет, привинченный к полу посреди комнаты, он сам устроился за письменным столом и стал с нажимом объяснять, что ее отец подозревается в присвоении конфискованных ценностей и вообще «ополячился», откуда недалеко и до предательства интересов Родины. А потому от нее требуется дать подписку, что она обязуется доносить обо всем замеченном…

— Ничего я подписывать не буду! — заявила Нина.

— Ах, так? Ладно, — пренебрежительно-угрожающе бросил капитан, — тогда посиди здесь, подумай, — и с этими словами он вышел, выключив свет, заперев за собой дверь и оставив Нину одну в полной темноте.

Просидев взаперти довольно долго, она почувствовала потребность посетить туалет. Особо не раздумывая, девочка подошла к металлической двери и стала лупить в нее что есть мочи снятой с ноги туфлей на высоком каблуке с металлической набойкой. Звук получился достаточно гулкий, да к тому же Нина подняла истошный визг.

Довольно быстро за дверью раздался голос — не прежнего капитана, а кого-то довольно пожилого:

— Ну, что тебе надо?

Девочка вывалила на него каскад требований и вопросов:

— Выпустите меня в туалет! Где отец? Куда вы его дели?

— Да откуда мне знать, кто твой отец и где он? — отозвался пожилой голос.

— Немедленно открывайте! А доносчицей я все равно не буду! — продолжала настаивать Нина.

Пожилой голос помедлил и произнес:

— Хорошо, открою. Только ты от двери отойди и сядь на табуретку.

— Зачем это еще?! — возмутилась она. — Надоело уже на ней сидеть!

— А ты все-таки отойди и сядь на табуретку. Порядок такой, — терпеливо уговаривал голос из-за двери.

— Ну, хорошо, — в конце концов, согласилась девочка и села на табуретку.

Дверь открылась, щелкнул выключатель, и Нина увидела действительно немолодого мужика в военной форме с автоматом (видимо, охранника). Она же сидела на табуретке, устроив на коленях свой пистолет.

— Пока ты успеешь свой автомат вскинуть, я тебя несколько раз продырявлю, — спокойно объяснила ему Нина.

Мужик покосился на ствол и промолвил:

— Верю, что стрелять ты умеешь, раз тебя с этой игрушкой сюда пустили. Только вот в меня стрелять ни к чему.

— Где отец? — снова стала настаивать она.

— Вот заладила! — отмахнулся охранник. — Погоди, сейчас схожу за кем-нибудь из начальства, у них и спрашивай.

С этими словами он удалился, и почти сразу девочка услышала голос начальника их отдела Иван Иваныча, а затем в дверях

показался и он сам:

— Ты чего тут рассиживаешься? Пошли заглянем в ресторан.

— Какой еще ресторан?! Где отец? — в который раз воскликнула Нина, теряя терпение.

— Да давно уже ждет тебя наверху, чтобы в ресторан идти!

Нервное напряжение отпустило не сразу, и в ресторане еда не лезла в горло. Единственное, что Нина смогла поглощать большими порциями, было мороженое. В результате у нее оказалось простужено горло, и когда они с отцом сели в поезд, идущий в Варшаву, он пошутил:

— По крайней мере, хорошо, что теперь ты петь не сможешь! А то опять, как в Польшу приедем, заведешь свою песню про белых панов!

Поезд отходил от Москвы все дальше и дальше, но неприятный осадок от этого вызова остался. Нину тревожила не попытка превратить ее в стукача — вот еще, не на ту напали! Да и разговоры о том, что отец «ополячился», мало ее трогали: в конце концов, это говорили обо всех советских офицерах и генералах, служивших в Войске Польском. Гораздо больше ее мысли занимало обвинение в присвоении конфискованных ценностей.

Да, во время борьбы с вооруженным подпольем и просто бандитами случалось захватывать золотые монеты, ювелирные изделия, ценные произведения искусства. Но в том, что отец ничего не присваивал, Нина была совершенно уверена. Однако не на пустом же месте появились обвинения? Либо кто-то из окружения генерала настрочил ложный донос, либо кто-то и в самом деле потихоньку гребет под себя конфискованное добро, прикрываясь именем командующего округом.

Тем временем поезд пробегал километр за километром и вот, наконец, прибыл в Варшаву. На вокзале их встретил Казик с машиной, и они покатили домой. Загородный особняк, который занимал в Люблине Якуб Речницкий, располагался неподалеку от аэродрома. Больше всего из-за этого соседства страдала охотничья собака генерала, породы курцхаар, по кличке Норма — светлого окраса, густо украшенная мелкими пятнышками темно-кофейного цвета, и с такого же кофейного цвета головой и ушами. Ее постоянно нервировал звук взлетающих и садящихся самолетов. Нина же реагировала на шум совершенно спокойно, и рокот авиационных двигателей совершенно не мешал ей спать глубоким сном… пока утром не появлялся отец с неизменной шпагой в руке.

Люблин запомнился девочке как очень красивый город. Впрочем, почему девочке? Этой весной ей исполнилось уже пятнадцать лет, и мы в полном праве называть ее теперь не девочкой, а девушкой. Особенно Нина любила гулять — где бы вы думали? — на местном кладбище, которое нравилось ей больше всех других мест Люблина. Оно напоминало скорее какой-нибудь дворцовый парк — аккуратные аллеи, ухоженные цветники, пышные памятники, прозрачные ручейки, над которыми порхали стрекозы разнообразных расцветок…

Но пребывание в Люблине никогда не бывало долгим. Ее звала Варшава — и занятия в школе, и товарищи по ZWM.

Один из первых дней после возвращения в Варшаву ознаменовался стычкой с харцерами, уже которой по счету. На этот раз хорошо уже знакомый неприятель был настроен очень жестко. В ход со стороны харцеров пошли не только кулаки, но и кастеты, свинчатки, ножи.

Нине достался рослый, упитанный противник, вооруженный внушительных размеров обоюдоострым кинжалом листовидной формы. Он с ходу попытался нанести девушке удар в грудь, рассчитывая, видимо, попасть в сердце. Однако он явно переоценил свое кажущееся превосходство над этой пигалицей с косичками. Нина успела предплечьем ударить его под локоть, одновременно отворачиваясь корпусом в сторону. Удар, тем не менее, был очень сильный, и острие клинка вонзилось в тело, но заметно выше сердца, и лишь скользнуло по ребрам, вспарывая кожу и уходя дальше вверх и влево.