Йот Эр. Том 2
Шрифт:
Нина, помявшись немного и продолжая краснеть, присела на краешек стула у столика композитора. Да, он, пожалуй, ровесник ее отцу (тут она угадала), хотя их физическую форму и сравнивать нечего. Правда, ничего не скажешь — лицо, хотя и простоватое, но живое и умное. Вот только глазки слишком масленые… Краем глаза изучая объект, девочка продолжала щебетать:
— Ах, не знаю! Мне так хотелось познакомиться с настоящим композитором, который написал столько очаровательных песен! Я так боялась, думала вы гордый, недоступный, а вы, оказывается, совсем как обычный человек!
— Что вы, паненка, какой же я недоступный! — с радушной улыбкой промолвил Карасиньский. — И я на самом деле обычный человек.
— Нет-нет, не говорите так! — с пылом возразила
— Простите, прекрасная пани, а будет ли мне позволено узнать ваше имя? Или это тайна? — осведомился ее визави.
— Ах, я совсем потеряла голову! — всплеснула она руками. — Это так невежливо с моей стороны!
— Так как же вас зовут? — повторил Зигмунт.
— Янка… — пролепетала девочка. — То есть Янина, пан Красиньский.
— Зигмунт. Для вас — просто Зигмунт.
Вскоре выяснилось, что сочинитель песенок оказался не только композитором, но и скрипачом, пианистом и саксофонистом, а заодно и дирижером. Правда, большинство своих умений ему продемонстрировать не удалось. Скрипка была у него в номере, но его попытка пригласить туда Нину была встречена ею недоуменным взглядом и решительно отвергнута. Ну как же — светский этикет не допускает, чтобы юная паненка, к тому же несовершеннолетняя, отправлялась в апартаменты к мужчине, да еще и наедине! Нет, это совершенно за гранью допустимого!
Пану Зигмунту пришлось рассыпаться в извинениях и перевести разговор на другую тему:
— Скажите, Янина, а какая из моих песен больше всего запала вам в душу?
— Ах, они все такие чудесные! Но мне хотелось бы, чтобы вы спели мне ту, к которой у вас самого лежит душа, — ответила девочка.
— О, моя милая паненка, у меня есть такая песня! И я хочу посвятить ее вам! — с энтузиазмом воскликнул композитор. Подойдя к фортепиано, стоявшему на небольшой эстраде в кафе (в дневное время там еще не было музыкантов), он откинул крышку, взял несколько аккордов и начал:
Piekna pani, u'smiech serdeczny z dala 'sle. Piekna pani, moze juz nie pamietasz mnie? [1]Прилипчивый мотивчик и запоминающиеся строчки припева этой песенки, написанной весной 1939 года, успели стать популярными еще до войны. Потом грянуло нашествие швабов. Его постоянный соавтор, Шимон Каташек, попал в Варшавское гетто и был расстрелян в Павяке (известная тюрьма, оказавшаяся на территории гетто). А Зигмунт Карасиньский всю войну отсиживался как раз здесь, в Закопане. Сегодня же песенка снова отправилась в победное шествие по Польше, желающей забыть ужасы войны:
1
— Чи паменташ те ноц в Закопанем?
Czy pamietasz te noc w Zakopanem? Ksiezyc 'swiecil srebrzy'scie jak stal. Po kobiercu ze 'sniegu uslanym nasze sanie gdzie's nas niosly w dal. Cicha noc, 'sniezna noc w Zakopanem, czy pamietasz, jak szybko mijal czas? Takie chwile sa niezapomniane, taka noc bywa tylko raz. [2]2
«Интересно, скольким пенькным пани ты уже успел посвятить эту песню?» — с отстраненным любопытством подумала Нина. Все попытки пана Зигмунта напроситься сегодня на свидание она, продолжая смущаться и краснеть, все же отвергла. Но композитор уже, что называется, завелся. Так что в кружении собственной головы он был виноват ничуть не меньше, чем девчонка, которая его раздразнила. А кружение это достигло такого накала, что пан Зигмунт на ночь глядя попытался проникнуть в домик, где проживал предмет его страсти. Попытка это была своевременно пресечена охраной курорта — довольно бдительной, поскольку ловить ворон в Польше 1946 года было опасно для жизни.
На следующий день Карасиньский был близок к точке кипения. Глядя на него, Нина решила: «Третий день уже пошел — пора». Тут как раз подоспел вопрос Зигмунта, произнесенный голосом, преисполненным трагизма:
— Жестокая обольстительница, неужели вы не подарите мне хотя бы несколько минут наедине?
Девочка пожала плечами:
— Но, пан Карасиньский, как же это возможно? К вам идти мне не позволяют приличия. Пригласить вас к себе было бы тем более опрометчиво… Впрочем… — пан Зигмунт застыл в напряженном ожидании. — Впрочем… — повторила девочка, лукаво облизнув губы кончиком язычка, — почему бы нам не прогуляться после ужина вон по тому симпатичному соснячку? — и она указала кивком головы на отдаленный склон, где действительно зеленели невысокие горные сосенки.
— Но, милая, паненка, почему же в лес? — чуть не взвыл композитор, обманутый в своих сладких мечтах.
— Потому что я так хочу! — властно заявила прелестная паненка.
Перед таким доводом оставалось лишь покорно склониться. Тем более что лесок, хотя и не может поспорить с уютом номера, все же предоставляет кое-какие шансы для вольностей…
За ужином в кафе, сидя рядом с отцом (Янка кормила ребятишек в номере), Нина негромко спросила:
— Кому доложить о месте свидания?
— Никому не надо, — так же тихо ответил отец. — Вас ведут, так что выйдут на место сами.
Вечер был весьма романтическим. Звезды, рассыпавшиеся по ясному небу, серебристый серп луны, легкий морозец, чуть искрящийся в лунном свете снежок, поскрипывающий под ногами, черные тени деревьев на снегу… Но только лишь они с Зигмунтом успели углубиться в сосенки по едва протоптанной тропинке, как вся романтика тут же и окончилась. Спереди и сзади из-за деревьев выступило несколько фигур в штатской одежде:
— Спокойно! Кто такие? Предъявите документы!
Композитор, заметно нервничая, полез за документами. Достала свои из сумочки и девочка. Взглянув на них, тот, кто отдавал команды, коротко распорядился:
— Збых, проводи паненку до ее дома. А вам, — он повернулся к пану Карасиньскому, — придется пройти с нами для беседы.
Спустившись к городку, тот, кого назвали Збыхом, остановился:
— Все, дальше топай сама. Спасибо, твоя роль окончена. И больше к этому типу не подходи.