Ярость в сердце
Шрифт:
Ричард с улыбкой посмотрел на меня.
— Это было очень трудно?
— Да, — призналась я.
— Так и думал. Но ты не пожалеешь. В какую сторону мы поедем: на юг или на север?
— Давай метнем жребий.
И получилось так, что мы с восхитительной легкостью решили поехать на юг.
Получить отпуск не составляло особого труда. Редактор уже говорил нам, что если мы хотим куда-то поехать, то сейчас самое удобное время. Когда газета начнет выходить, снова, работы будет больше обычного. Впрочем, только я одна и попросилась в отпуск. Все мы получали половинное жалованье, и сотрудники старались жить экономно. Почти все подобные вопросы Рошан, конечно, оставляла на усмотрение редактора, считая его более компетентным, чем себя; ее оценки всегда были
— Конечно, поезжай, — посоветовала она. — Тебе полезно развеяться. Куда ты хочешь ехать?
— Куда душа влечет.
— В самом деле?
— В самом деле.
Она поднялась € деревянной скамьи, на которой мы обе сидели, и подошла к маленькому окошку, находившемуся высоко над Полом. Если встать на цыпочки, то можно было выглянуть наружу; правда, смотреть тал1 было почти не на что: круглый мощеный дворик, посреди — клочок голой земли, пощаженный ради чахлой кривой финиковой пальмы с наполовину вылезшими корнями. Стоя ко мне спиной, Рошан выглянула в окошко. Как обычно, на ней было домотканое сари — политическим заключенным нередко позволяли носить собственную одежду. Грубая толстая ткань топорщилась, создавая иллюзию полноты; и все же я видела, как Рошан похудела. Не потому, что жила в тюрьме. Рошан относилась к числу людей, которые меньше всего думают о материальных благах; они живут для души и сыты духовной пищей. Так было всегда: она жила насыщенной духовной жизнью и, лишь временами, как бы нехотя, подсознательно обращала внимание на свою внешность.
Она сказала, не поворачиваясь:
— А ты переменилась. И очень сильно. Ты замечаешь это?
— Замечаю, — ответила я. — Но ведь переменилась не только я.
— Верно. — Наконец она обернулась ко мне. — И все же я удивлена. Никак не ожидала, что ты способна так перемениться.
— Все мы меняемся. Тут уж ничего не поделаешь.
— Ты не жалеешь?
— Нет. А ты?
Она засмеялась:
— Конечно, не жалею. Лучше уж отправиться к дьяволу, да по своей воле, чем на небеса, но по чужой указке. Я ни за что не откажусь от свободы… Правда, так было не всегда, даже у меня не всегда.
Я хорошо понимала, что она имеет в виду: даже в наглухо запертой тюремной камере, за высокой оградой, Рошан чувствовала себя свободной. Я угадывала это скорее каким-то внутренним чутьем, чем разумом, и если кто-нибудь попросил бы меня объяснить, вряд ли смогла бы это сделать. Однако никому из представителей моего поколения и не требовалось никаких объяснений; тем же, кто к моему поколению не принадлежал, объяснять было бы бесполезно. Именно взаимное понимание, одинаковое восприятие действительности, хотя они и объединяют лишь некоторых людей, разделяют поколения непроходимой пропастью.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
В июне в большей части Индии стоит жара, невыносимая даже для ее уроженцев. Быстро поднявшись по небосклону, раскаленное добела светило повисает у вас прямо над головой и жжет, не давая никакой пощады, В эти часы люди ищут спасения под тростниковыми крышами хижин или в тени пальм; в бунгало, за обрызганными водой травяными шторами; под вентиляторами, в прохладных комнатах клуба; под яркими пестрыми, как экзотические цветы, зонтами, окружающими плавательные бассейны. Они пьют прозрачный охлажденный кокосовый сок, едят полные освежающей влаги арбузы или потягивают джин, разбавленный ледяным лимонным соком. Конечно, все они благоразумно прячутся от солнца.
Но не всегда можно быть благоразумным, да и нельзя проехать добрую тысячу миль по стране, находясь все время под укрытием.
Мы медленно ехали на юг по обсаженному бананами и тамариндами главному шоссе, соединяющему крупные города; иногда от этого шоссе ответвлялись более узкие дороги, а от них — даже проселочные, которые вели в глубь страны. Когда же и эти дороги кончались, а это случалось часто, мы продолжали путь пешком, оставив машину где-нибудь у обочины дороги или на берегу реки. Там она стояла — застывшая, неподвижная.
Странно было видеть ее в открытом поле, где попадаются только повозки, запряженные волами, да сохи.С собой у нас почти ничего не было: ни термосов, ни пледов, только по смене одежды и один чемодан на двоих. Для меня было таким удовольствием не чувствовать никакого бремени. Мне даже чудилось, будто я отшельница, сбросившая с себя все наносное, светское, чтобы познать наконец высшую истину.
— Вот так я смогла бы прожить всю жизнь! — воскликнула я однажды в избытке чувств. — И знаю, что была бы совершенно счастлива.
Мы сидели на топчане под сенью хижины и грызли поджаренные кукурузные початки. Сначала хозяин дома смотрел на нас с подозрением, потом с любопытством, но в конце концов смилостивился и сам выбрал для нас лучшие початки на неубранном еще, шелестящем на ветру участке поля, а его жена поджарила их на огне. Запах дыма и громкое приятное похрупывание придавали кукурузе какой-то особенный вкус.
Ричард сказал:
— Мне кажется, и я смог бы; сейчас я даже в этом уверен. Но видишь ли, человек не может на всю жизнь отгородиться от мира.
— Другие-то могут, — возразила я.
— Мы не такие, как они. И время теперь не такое.
Перед нами лежали окрашенные в теплые летние тона необъятные просторы земли: светло-желтое маисовое и рисовое жнивье; красно-бурая пашня; бледный пожухлый бурьян; густое золотистое поле сахарного тростника, с острыми, как сабли, стеблями, сочащимися сладким соком. Скоро краски станут другими: стерню перепашут, сахарный тростник срежут, землю засеют. Снова зазеленеют поля, золотой могур сбросит свои огненные лепестки. Вечно повторяющийся цикл; перемены происходят, лишь повинуясь установленному порядку. Природа живет своей жизнью, она не похожа на тот, другой мир — мир партий, фракций, тюрем, бунтов, мир конфликтов, не вызываемых необходимостью, и сложностей, не поддающихся пониманию, где каждый шаг делаешь с осторожностью и стараешься уловить смысл недосказанного; мир, в котором замечаешь лишь перемены в характерах людей. Но их невозможно предсказать, невозможно предвидеть, они, эти перемены, происходят какими-то непонятными, таинственными путями, проявляясь иногда совершенно неожиданно.
Но такова наша жизнь, мы сами ее выбрали, родившись там, где родились, даже если этот выбор был предопределен судьбой. Мы создавали ее так же, как она создавала нас, и были неразделимы с нею. А эта, другая жизнь, такая короткая, служила лишь интермедией, которая неизбежно должна кончиться. И когда она кончилась, когда последняя песчинка упала в нижний сосуд песочных часов, перевернуть эти часы оказалось не так-то просто. Чтобы сохранить душевное равновесие, мы должны были вернуться в свой прежний, привычный мир; мы не могли не вернуться в него, потому что он был неотделим от нас так же, как неотделима земля от тех, кто на ней трудится. Мы не могли жить вне своего мира, подобно тому как птица не может жить вне неба, рыба вне моря и любое другое существо — вне своей родной стихии. Ричард сказал:
— У тебя озабоченный вид. Слишком озабоченный.
— Я думаю.
— Не надо. Мы ведь отдыхать едем. А размышлять у нас еще будет достаточно времени.
— Это у меня невольно получилось. Ты сам навел меня на размышления.
— Ну, это дело поправимое, — сказал он, привлекая меня к себе. — Пошли. Мы еще не осмотрели это чудесное место.
С Ричардом всегда доводилось много ходить пешком; только благодаря собственной решимости, а нередко и упрямству удавалось мне ограничивать эти прогулки.
На десятый день мы доехали до джунглей, которые начинаются у границы Майсора и уходят далеко в глубь его территории. Дальше мы решили идти пешком. Вообще-то через этот штат проходят неплохие автострады, но если вы никуда не спешите и хотите лишь приятно провести время, то вам лучше всего передвигаться, как местные жители — пешком или в повозке. И здесь мы с Ричардом, — впервые в моей жизни и, естественно, впервые в его жизни, продираясь сквозь густые заросли, совсем недалеко от кемпинга наткнулись на молодого тигра. Не будь он хромым, разумеется, он успел бы скрыться, но он ковылял так медленно, что мы смогли с близкого расстояния рассмотреть его мощные плечи и горящие злобой глаза.