Янтарный телескоп
Шрифт:
И у него как-никак был нож. Он отрезал тонкий ломтик и нашел мясо жестким и немного пересоленным, но все-таки оно было достаточно вкусным. Он сложил мясо, коробку спичек и банку похлебки в рюкзак и обыскал другие палатки, но они были пусты.
Самую большую палатку Уилл оставил напоследок.
— Здесь мёртвый человек? — сказал он в воздух.
— Да, — ответил Балтамос. — Он был отравлен.
Уилл осторожно подошел к входу в палатку, который был обращен к озеру. За неуклюже опрокинутым парусиновым стулом лежало тело человека, который был известен Уиллу как сэр Чарльз Латром, а Лире под именем Лорда Бореаля, человека,
Его отец, солдат, исследователь, знал бы точно, что ему пригодится. Уилл должен был догадаться. Он взял маленькое увеличительное стекло в стальной коробочке, потому что оно могло понадобиться ему для разжигания костра, и он мог экономить спички; катушку прочной бечевки; металлическую флягу для воды, более легкую, чем его фляжка из козлиной кожи, и крошечную чашку; маленький бинокль; золотые монеты, размером с человеческий палец, завернутые в бумагу; аптечку; таблетки для очищения воды; пакет кофе; три пачки сжатых сухих фруктов; пачку овсяных печений; шесть кусков кендальского мятного кекса; упаковку крючков и нейлоновых ниток; и наконец, записную книжку, пару карандашей и карманный электрический фонарик.
Он упаковал все в рюкзак, отрезал еще один ломтик мяса, утолил свой голод и потом наполнил фляжку водой из озера, затем он сказал Балтамосу:
— Как ты думаешь, должен ли я сделать что-нибудь ещё?
— Ты сумел сделать всё правильно, — пришел ответ. — Какой-то дар дает тебе возможность распознать мудрость и заставляет тебя уважать и подчиняться ей.
— Ты мудрый?
— Намного больше, чем ты.
— Тебе виднее, я не могу сказать. Ты человек? Ты говоришь как человек.
— Варух был человеком. Я нет. Теперь он ангел.
— Значит, — Уилл перестал раскладывать вещи в рюкзаке, стараясь, чтобы самые тяжелые оказались внизу, и попытался увидеть ангела. Но он не смог ничего разглядеть, — значит, он был человеком, — продолжил он, — и потом… Люди становятся ангелами, когда умирают? Вот что происходит?
— Не всегда. Не в большинстве случаев… Очень редко.
— И когда он был живым?
— Четыре тысячи лет назад, меньше или больше. Я намного старше.
— Он жил в моем мире? Или в мире Лиры? Или в каком-нибудь другом мире?
— В твоем. Но здесь несметное число миров. Ты сам знаешь это.
— Но как люди становятся ангелами?
— В чем смысл этих метафизических размышлений?
— Я просто хочу знать.
— Лучше придерживайся своей цели. Ты украл все имущество этого мертвого человека, у тебя есть все те игрушки, которые помогают выжить; теперь мы можем идти дальше?
— Когда я узнаю, какой дорогой идти.
— Какой дорогой бы мы не пошли, Варух везде найдет нас.
— Тогда он найдет нас, даже если мы останемся здесь. Есть еще пара вещей, которые мне нужно сделать.
Уилл сел туда, где он не мог видеть тела сэра Чарльза, и съел три куска мятного кекса. Это было чудесно, каким освеженным и сильным он почувствовал себя, когда еда начала питать его. Потом он снова посмотрел
на алетиометр. Каждая из тридцати шести картинок, нарисованных на слоновой кости, была сама по себе понятна: не было никаких сомнений, что это был ребенок, потом кукла, а вот на следующей картинке был батон хлеба, и так далее. Но их смысл был неясен.— Как Лира читала это? — спросил он у Балтамоса.
— Вполне возможно, что она выдумывала все. Те, кто умеют использовать эти инструменты, учились много лет, и все равно они не могут прочесть его без помощи книг.
— Она ничего не выдумывала. Она читала правду. Она говорила мне вещи, которые она никак не могла узнать другим способом.
— Тогда это еще большая тайна для меня, уверяю тебя, — ответил ангел.
Смотря на алетиометр, Уилл вспомнил, что Лира рассказывала ему о чтении: она рассказывала, что должна была сконцентрировать все мысли на алетиометре, чтобы прочитать его, и это помогло ему почувствовать остроту серебряного клинка.
Испытывая любопытство, он вытащил нож и вырезал маленькое окно прямо перед собой.
Сквозь него он не увидел ничего, кроме голубого неба, но далеко, далеко внизу были деревья и поля: его собственный мир вне сомнения.
Таким образом, горы в этом мире не соответствовали горам в его мире. Он закрыл окно, первый раз используя для этого левую руку. Было восхитительно снова иметь возможность использовать ее.
Мысль, пришедшая к нему, была так внезапна, что он будто почувствовал удар электрического тока.
Если здесь несколько тысяч миров, то почему же нож открывает только окна между этим миром и его собственным?
Безусловно, он должен прорезать окна в любой из миров.
Уилл снова взял нож в руку и позволил своим мыслям перетекать на кончик лезвия, как учил его Жакомо Парадизи, пока его сознание не растворилось среди самих атомов и пока он не стал чувствовать крошечные прорехи и колебания в воздухе.
Вместо того, чтобы начать вырезать окно сразу же, как только он почувствовал первую маленькую зацепку, как он обычно делал, он позволил ножу двигаться дальше от одного отверстия к другому. Это было похоже на ряд стежков, до тех пор, пока давление было слабым, и ни один из них не был поврежден.
— Что ты делаешь? — спросил голос из воздуха, возвращая его назад.
— Исследую, — ответил Уилл, — потише и держись подальше. Ты можешь порезаться, если подойдешь ближе. И я не смогу предостеречь тебя, потому что не могу тебя видеть.
Балтамос издал звук тихого недовольства. Уилл снова схватил нож и почувствовал мельчайшие отверстия и колебания.
Их было больше, чем он мог себе представить. И он чувствовал их так, что не было нужды прорезать окна, он узнал, что каждая из них имеет свои отличия: одно было прочным и четким, другое мутным, третье было нестабильным, а четвертое — хрупким и изменчивым.
Но среди всех были такие, которые ему было почувствовать легче, чем другие, и, заранее уверенный в ответе, он прорезал одно окно, чтобы убедиться: это снова был его мир.
Он закрыл это окно и почувствовал, что кончик ножа наткнулся на отверстие с другими свойствами. Он нашел что-то эластичное и стойкое, и позволил ножу прорезать еще одно окно.
И вот оно! Мир, который он увидел сквозь него, не был его миром: земля здесь была ближе, и здесь пейзаж не радовал глаз зелеными полями и изгородями, только пустыня с холмистыми дюнами.