Чтение онлайн

Я кашлянула от напряжения, вспомнив разговор с сэром Персивалем о золоте.

Боцман напрягся.

— Тихо, ребяты! Никак мадама погулять вышла.

«Мадама», то есть я, решила вернуться в каюту, но тут ко мне подошел сэр Персиваль.

— Этель, дорогая, зашел к вам в каюту, а вы здесь, — сладко улыбнулся мой пожилой жених. — Если бы знали, как я жду того дня, когда мы обвенчаемся и мирно, в согласии заживём в Годсуон-парке. Днём мы с вами будем кормить уток и лебедей в нашем прекрасном пруду. А вечером сядем у камина, и я стану читать вам свои стихи, посвященные Элизабет и, конечно, вам. Еще у меня есть несколько стихотворений в подражание «Илиаде» и целый цикл, написанный под влиянием Вильяма Шекспира.

— Замечательно, — кисло

улыбнулась я, представляя сию семейную пастораль. –

— Вашего сына, Этель, мы будем воспитывать в смирении и благочестии, чтобы в его чистое, непорочное сердце не проникли все эти французские веяния. Никакого мушкетерства — только Библия и строгое воспитание. Скорее всего, мы лет в семь-восемь отправим его в частную закрытую школу при монастыре. Там из него вырастят настоящего слугу Господа Нашего. Вы согласны, Этель?

Я рассеянно кивнула, но мыслями была далеко. Ничего не имею против благочестия и смирения, но в устах сэра Персиваля перспективы моего сына вырисовывались какими-то мрачными, лишёнными живого дыхания жизни. Я попыталась представить, что сказал бы на этот счёт Эжен. Нет, ему бы это не понравилось. Сын виконта де Ирсона не должен расти в монастырском цветнике, не зная жизни.

Впрочем, я была благодарна сэру Персивалю, что он так безыскусно раскрыл свои намерения. Они ещё больше укрепили меня в мысли, что наши пути разойдутся, как только мы ступим на английскую почву.

Я лежал навзничь на своей капитанской кровати и разглядывал потолок. За последний месяц я успел основательно его изучить до мельчайших подробностей. Я знал, в каком месте какая доска дала трещину, а из какой выпал сучок.

Рядом лежала Мадлен, так же, как и я, распластавшись по низкому, широкому ложу. Стоял знойный тропический полдень, и мы спасались от одуряющей жары в каюте, устраивая себе импровизированную сиесту. Сексуальный голод был утолен, и я старался ни ногой, ни рукой не касаться горячего женского тела. Я подумал о прохладных волнах, что сейчас лижут борт корабля, и решил, что подремлю ещё немного — и мы с женой искупаемся.

Да, именно так, «с женой», ибо месяц назад нас обвенчал какой-то полупьяный капеллан на Тортуге. На мне тогда сияла белизной моя лучшая шёлковая рубашка, а в ушах болтались кольца серёг, щедро усыпанных бриллиантами (накануне свадьбы мне наш великан-боцман проколол уши, и я всю недолгую церемонию чувствовал, как у меня ныли эти небольшие ранки. Боль усиливалась от каждого покачивания серёг. Но сейчас всё уже зажило, конечно) На смущённой невесте в день нашей свадьбы было голубое роскошное, наскоро купленное платье. Наряд был основательно измят. У бывшей капитанши пиратов не было горничной, и погладить подвенечный наряд было некому. «Бедная девочка… Живет среди мужиков и ходит в мятом платье…» — вяло шевельнулась в голове жалостливая мысль.

Любил ли я свою жену? Нет, конечно. Она была мне приятна. Этого вполне достаточно для брака. Какая-то тупая, ноющая боль шевельнулась в груди, и жаркая капитанская каюта начала заволакиваться пыльной, серой тоской.

«Мы сказочно богаты. Наши трюмы полны золота», — уговаривал я сам себя.

И это было правдой. Я мог бы весь день швырять, развлечения ради, монеты в синюю морскую бездну, но беднее бы не стал. Как я этого добился? Да очень просто.

Поначалу мне очень помогали те сведения, что я запомнил из писем, пока скучал в тюремной камере. Первые два раза нам повезло, и мы взяли хорошую добычу (а команде я приказал брать лишь золото и драгоценности, чтоб не возиться с перепродажей других товаров и не привлекать к себе лишнее внимание).

Что я сделал с этими ценностями? Раздал команде и набил драгоценными безделушками свой сундук? Нет. Мы не взяли себе ни монеты, я всё отдал тем незаметным сереньким людишкам, что сидели в Порт — Ройале в торговых конторах. Разного рода писцам, мелким приказчикам и прочим

конторским крысам в заляпанной чернилами одежде. Я дал им денег и обещал делиться с ними щедро, если эти незаметные, скрюченные над бумагами люди станут мне сообщать, когда и куда идут корабли, гружённые золотом.

Конечно, моя команда возроптала, когда я два раза подряд оставил их без добычи. Возроптала настолько, что в толпе слышались даже призывы меня убить. Особенно старался матрос Умберто, за что вскрыл ему глотку и бросил ещё тёплое тело на корм акулам. Остальные спорить не стали. А когда, благодаря сведениям подкупленных «конторских крыс», золото и камни потекли к нам рекой, я вовсе сделался для команды нечто вроде «отца родного». И на моей свадьбе они даже прослезились от умиления. Притворного, конечно. Но мне было уже всё равно. Своего я добился. И, как это часто случается с «добившимися своего», передо мной встал вопрос: «Что дальше?».

Я женат на родовитой красотке (ожог на шее Мадлен я давно перестал замечать), я богат. Что дальше? Болтаться по этому тропическому морю пока виселица, зубы акулы или клинок врага не прервет мою бурную, но в целом бессмысленную жизнь? Корабль — это не дом. В нем невозможно растить детей. Скорее, корабль — это временное пристанище для тех, кто потерялся и ищет верную дорогу. Что же делать? Куда податься?

Мои тягостные размышления прервала Мадлен. Она робко положила мне свою черноволосую головку на плечо и несмело коснулась горячей ладошкой груди. Вздохнула.

Я уже несколько дней замечал, что жена задумчива и невесела, да всё забывал спросить о причине. И сейчас, как раз, есть время поговорить, а купанье можно и отложить ненадолго.

— Мадлен, что с тобой в последнее время? Ты невесёлая, — сразу перешел я к сути, обнимая женщину и крепче прижимая к себе. Да, жарко. Липко. Неприятно. Потерплю.

Мадлен замерла и даже перестала дышать.

— Ты что-то скрываешь от меня? — насторожился я, косясь на супругу.

Женщина осторожно высвободилась из плена моих объятий и села на постели. Начала теребить край тонкого пеньюара. Плохой признак.

— Говори, — глухо произнёс я, начиная сердиться. — Эжен… ты бросишь меня… — прошептала женщина. Потом всхлипнула и спрятала густо покрасневшее лицо в узкие ладошки.

— Ты что-то натворила?! Признавайся! Хотя не могу понять, как ты умудрилась, на корабле ты постоянно на моих глазах! — воскликнул я, поднимаясь со своего ложа. Выяснять отношения лежа навзничь не очень удобно.

— Говори же!!!

— Я ничего не натворила после свадьбы… Я натворила до…

— Господи… переспала, чтоль, с кем? — пробормотал я, перебирая в голове возможные разновидности «мужских ужасов». — Ты беременна от другого?

— В том то и дело, что нет!!! — отчаянно крикнула супруга, заливаясь слезами.

— Мадлен, говори уже, хватит меня интриговать!!! — во мне закипала глухая злость. Терпеть не могу женских слёз. Никогда не знаю, как нужно правильно на них реагировать.

— Я скажу… Если разведёшься со мной, будешь прав. — вызывающе задрала маленький подбородок женщина. — Я не сказала тебе одной вещи до свадьбы. Я не могу иметь детей, Эжен… Когда я сбежала из Франции, то оказалось, что я беременна от выблядка — мужа. Плод я вытравила. Долго болела. И детей иметь больше не могу… Поэтому, я и пыталась отказаться от брака с тобой, хоть ты мне и понравился. Почти сразу… Кому нужна порченная, бесплодная бабёнка…

— Не говори так!! — фыркнул я и начал нервно мерить шагами свою небольшую каюту. — Конечно, новость меня не радует, скрывать не стану…

— Ты бросишь меня теперь? — робко спросила Мадлен, дрожащими руками запахивая пеньюар на роскошной тугой груди.

Я молчал, остановившись у окна и невидяще уставившись в бескрайнюю морскую даль, которая колыхалась в знойном мареве. И снова ощутил навязчивый запах какой-то серой пыли, что лезла в нос. А, может, так положено пахнуть грудам золота, что лежат в трюме? «Что же делать? Куда податься?»