Яблоневый цвет
Шрифт:
«Кто ты?» - вопрос простой, а вымолвить никак - глотка пересохла, язык связало. Попытался приподняться Северин, да голова чугунком показалась тяжеленым. Невольно стон с уст сорвался.
– Не вставай, не вставай, - снова заговорил дед, поглаживая кота.
– Радмила скоро вернется, боль облегчит.
«Радмила?..»
Глаза рукой прикрыв от света, разглядывал парень утварь нехитрую жилища. Хата маленькая, скромная, зато убранство внутреннее до чего занятное: венки и связки высушенных травок на стенах висят; горшочки, банки, склянки на полках все в своем порядке стоят, как надо; над кроватью полог полупрозрачный раскинут,
В сенях шум послышался, что-то тяжелое на пол опустили, и тут же дверь отворилась.
Одной рукой шаль пуховую придерживая на груди, Радмила занесла в хату ведро, полное воды, да поскорее заперлась, чтоб прохладу обманчивую зимы уходящей не впускать. Взглядом с Северином встретилась. Шаль с головы слетела, рассыпались по плечам растрепанные волосы русые.
«Это была ты?..»
И снова подвел язык Северина - вместо речи внятной кашлем зашелся.
Ворожея заторопилась воду больному поднести, травку какую-то из заготовок взяла да в кружку бросила, что-то прошептав.
– Вот, сейчас Радмилушка все сделает, - снова молвил дед.
– Тебя как звать-то, мил-человек?
– Погоди, дедушка, уста ему связало. Не может он тебе ответить.
И голос тоже Северин узнал, сердце радостно откликнулось. Но как шепотки увидел, от подставленного питья отпрянул, как от проказы, на девицу уставившись. Радмила разочарование его заметила, но не обиделась.
«Многого он на войне насмотрелся. Боится меня - оно и понятно».
Была Радмила вместе с раненым в его кошмарах о той битве, где его с товарищами на гибель верную послали, только бы от безухих магоборцев глаза отвести да посмотреть, на что колдуны способны. Через сны-память смотрела, как Бес забавляется, лазейки через заговоры отыскав. Так и женщинам в деревне передавала весточки о родных, и сама весь ужас прочувствовала резни кровавой.
– Не бойся, вреда не причиню.
Взгляда от Радмилы не отрывая, приложился Северин к чашке, да так залпом и выпил всё, не ведая до сего времени, какую жажду испытывал. Сладковатая водица мигом бодрость вернула, разум прояснила.
– Это - дедушка Беримир, - произнесла девица.
– Он тебя в лесу нашел и сюда принес.
– Да я-то что! Если б не Радмила, сгинул бы ты! Да и Баюн вот тоже помогал.
Старик почесал кота за ушком, на что тот громко проурчал.
Чужеземец молчал, наблюдая за спасителями.
Ворожея с печки мешочек стянула - соль в нем прибоем морским прошуршала - да деду отдала.
– Мужики у Пущи ходят. Тела жгут, какие из-под снега повыглядывали. Попросили дать им оберег от упырей, вот и задержалась немножко. Не тяни больше с мазью...
Северина передернуло от услышанного.
– Уж давненько мародеры не заявлялись, - ответил старик. Держа мешочек на колене, Беримир покряхтывал от тепла, что боль в ноге облегчало.
– Как последние обозы вернулись, ничего не слышно боле. Откуда ж мертвецам-то взяться?
Тихий стук раздался в избе - Радмила толкла в ступе травы, смешивала их с молоком и родниковой водой. И Баюну не забыла миску наполнить.
– Леший в Погань никого с недобрыми помыслами не пустит, а у этих явно зло в сердце поселилось. Давеча бабка Мирина бранилась: дескать, девкам обереги от водяного дала я, а от чужаков - забыла... То-то
сороки на свадьбе у старостихиной дочки раскричались - не к добру...– Что это за место?
– наконец осмелился подать голос Северин. Уж и так понимал, что не на родной стороне его приветили, а все ж в диковинку слышать было про нечистую силу и приметы колдовские.
Старик ответил первым, улыбаясь:
– Белокрай это. Слыхал про наши яблочки? Вот тут-то они и спеют, средь диких лесов и полей.
– А война?
Радмила обернулась, пристально на гостя глянув.
«Как бы раны он себе душевные не разбередил...»
– Кончилась война, - сказала она.
– Самой лютой зимней стужей за последние годы кончилась.
– А кто же... кто... победил?
– Никто не победил. На войне только проигрывают... Черные палачи с уродливыми лицами в наших городах и деревнях появились, так что им победу можешь отдать.
Никакой радости эта весть не принесла - спасу теперь от сенельцев ни солдатам, ни крестьянам не будет, потому что никто им не указ, кроме короля.
– Меня Северином зовут. Я из...
– Никто не должен знать, откуда ты, - перебила ворожея.
– Нам и так ясно - и хватит. Коль узнает еще кто, никому из нас здесь не жить больше.
Парень осердился, приподняться вновь хотел, да кости одеревенели, мышцы закостенели. Застонал - тут же ворожея все бросила, на помощь кинулась, да опешила от слов Северина:
– Зачем же тогда смерть отвели? Что ж, я теперь тут до кончины своей сидеть буду?
Процедил сквозь зубы, подбородок выпятил, весь темной бородой заросший, а глаза ясные, искрят в гневе - дай волю, всё поле брани от врагов выкосит. Едва ворожея улыбку сдержала. «Знаю, что есть в тебе искра, не пужай».
– Ты сначала на ноги встань, от недуга освободись, потом и иди, куда захочешь. Не я тебя здесь держу, а смерть. Хочешь к ней?
– повела девица рукой, на двери показывая.
– «Да» ответишь - не поверю.
Склонилась над самым лицом парня Радмила, в глаза прямо глядя.
– Я всё вижу, от меня правду не скроешь. И себя тоже не обманывай - даже зверь от смерти бежит, чем человек зверя глупее? То-то же.
Что ни день - покоя Северину не давала ворожея: всё заставляла тяжести с пола поднимать, ногами перебирать по стене будто по земле. Не забывал гость ей при каждом случае слово резкое сказать, за что немедленно получал замечания едкие, с которыми не мог поспорить. Зато полюбил он вечера уютные да теплые. Баюн под руку примащивался, мурчал да засыпал от поглаживаний, а Радмила садилась у огня, брала в руки дощечки - плела что-то замысловатое, с узорами угловатыми из красно-черных нитей, - да напевала, будто бы колыбельную, тихую песню. Как Северин задремывал, тут же свет гасила. Сон в хату забирался ленивым увальнем.
Часто деревенские к ворожее приходили - после долгих холодов тяжело Белокрай к жизни возвращался. Не впуская никого в хату, девица сама к гостям выходила, сама сельчан навещала.
Как земля согрелась под солнышком ярким, зазеленели березовые веточки и народ в поля ушел работать, приходящих меньше стало. И как-то утром Радмила окно и двери распахнула, первое робкое тепло весеннее в дом приглашая.
– На вот, - положила на стол перед Северином, уж на ноги вставшим, нож и ножницы заточенные, ушат с чистой водой и зеркало.
– Негоже миру в таком виде показываться.