Яблоневый цвет
Шрифт:
– Да ведь как же, мил-человек!
– замямлил толстяк, разведя руки в стороны.
– Что ж мы за какую-то шкуру и поссоримся? Отдохнуть с дороги можете, у меня в имении места всем хватит.
Ведуны за его спиной лошадей потихоньку назад поворачивали, глаз не спуская с арбалетов угрюмых северян. Только следопыт в растерянности лишь глазами хлопал, своего дальнострела не поднимая. Казалось ему, что не люди стоят кругом, а лютые звери.
– Граф...
– мужичок дотянулся до плеча охотника, но тот уже не мог остановиться.
– Но мой болт торчит из его груди. Так, стал быть, мой это олень...
– Я уже целился в него, да коня что-то
Ненависть, что зной, меж всадниками сгущалась. До этого спокойные, ведуны нахмурились, задетые таким обвинением.
Слышала ворожея, как стучит-оживает оленье сердце, слышала, как Бес глумится:
– Бейся-бейся, жадный пес,
Лейся-лейся, волчья желчь!..
Но поделать ничего не могла - пока безухие на поле стоят.
Один из магов что-то тихо запел, тут же оба сенельца к нему повернули головы. Лица, и без того иссеченные шрамами, исказились. Зарябил воздух вокруг ведуна, обжег ему губы так, что они слиплись, сплавились. Куда таким тягаться с магоборцами. Под суету свиты да стоны пан Светляк торопился, тряся щеками, зарядить арбалет, да не успел - вошел черненый болт сквозь белый шелк по самый хвостовик. Граф Семишкур ухмыльнулся, словно оскалился, перевел взгляд на оленя, и сам чуть не ослеп. Набравшийся сил зверь вскочил с земли, вскинув голову да рогами чуть не проткнув охотников, и побежал стремглав к Поганой Пуще.
Маковое поле огласил крик досады, но дивный трофей был упущен уже безвозвратно.
Вздохнула Радмила - не дала погубить друга. А Бес мурчит, как кот от радости, глотая кровь, что впитала земля.
– Смотри, Радмила, смотри! Дай только сил набраться, жизнью насытиться - доберется злой рок и до тебя.
Накричавшись вдоволь и поостыв, граф огляделся, очнувшись от наваждения. Подвел коня к лежащему вместо оленя пану Светляку. Бежевый бархат и белый шелк - всё смешалось воедино в кровавое тряпье, сливаясь с алыми цветами. Встретились взглядами охотники, в глазах пана увидел молодой северянин ненависть, что кипела в умирающем как смола. Вокруг толстяка опустились на колени колдуны в очельях, но не в их силах было исцелить такую рану - ничто уже не могло спасти этого человека от смерти.
– Не для тебя эта стрела предназначена была, ох, не для тебя, - покачал головой Семишкур, сам не понимая, как все случилось.
Следопыт смотрел на все - будто сон глядел. Будто не спадали до сих пор чары уводны.
– Граф, нам теперь просто так не уйти, - в руках сенельцев появились кинжалы, - свидетелей оставлять нельзя.
Оба магоборца стряхнули, казалось, уже сросшиеся с ногами за долгое путешествие стремена, намереваясь спешиться, но щелкнула семихвостая плеть, лошадей всех разом спугнув.
– Стоять! Не то получите по вашим бритым головам! Спор за добычу был и не более. Упустили золоторогого, так хотите другую дичь домой притащить? Псы цепные!
Против своего благодетеля сенельцы не пошли, только, обменявшись грозными взглядами с ведунами, скрылись под сенью осиновой рощи.
Охолонуло сердце графа - никогда до этого момента жизнь человеческую не забирал. Мучить - мучил, и то - не забавы ради, а чтоб своего добиться. Но убить... Тяжела показалась ему плеть семихвостая. С понуренной головой двинул он коня к родимой стороне. Челядь же держалась чуть подальше, меж собой перешептываясь да новыми наговорами хозяина своего осыпая. Лишь мужичок-следопыт к нему приблизиться осмелился:
– Как же так, господин?
Как же все так вышло? Беды теперь не миновать.– Не знаю, - будто сам себе ответил Семишкур, - верно, бес меня попутал.
Колдуны проводили взглядом чужаков. Грудь Светляка перестала вздыматься, рука, что рану зажать пыталась, ослабела и охладела. Глаза словно морозным узором подернулись, когда душа с бескрайним небом слилась.
Один из ведунов поднялся с колен, поплевал на ладони и вдохнул поглубже - собрался проклятие творить вдогонку убийцам, да другой собрат его одернул.
– Стой, не надо. Разве не чувствуешь, какая сила здесь обитает? Да и над кровью пролитой нельзя магию творить, коли зло призвать не хочешь. А этот граф и так поплатится - и за пана, и за то, что палачей безухих привел.
Над кронами деревьев взвилась тучей воронья стая, затмив собой лазоревые небеса. В иной раз белокрайцы на ворожею, средь бела дня идущую по деревне, уставились бы, да все головы задрали на угрозу небывалую посмотреть. Несется громогласное воронье над яблоневыми садами, солнечного света почти не видать. Хоть и закрыла уши руками Радмила, а все слышится в карканье смех демонический.
Брошенные цветы подобрав и уложив их на подоконник, дед Беримир все ждал девицу, да тоже на недоброе знамение загляделся, не сразу ее заприметил. Только Баюн к хозяйке тотчас подбежал, к ногам прижавшись.
– Что же это, Радмилушка? Никак буре быть?
– Нет, дедушка. Не буре, - тихо ответила ворожея, - войне.
Глава 3
Вздрагивают листья папоротника, ропщут дубы-старики, качают лапами потревоженные ели - это дождь дергает лес за невидимые ниточки. Нежится в дреме Поганая Пуща.
Отгремели камнеметы на далеком поле брани, успокоились и воины-маги до поры до времени. Два врага непримиримых залечивают раны да оплакивают погибших. Северину же все казалось, что война идет за ним по пятам. И следит за ним кто-то.
Не помнил, сколько времени он шел. Когда ноги начала сводить и выкручивать судорога от холода, сил уж идти совсем не осталось. Под порванную кольчугу забилась земля вперемешку с опавшими еловыми иглами, разрубленные звенья железные цеплялись на спине за намокшие стеганку и рубаху. Как скинул с себя всю тяжесть, ползти стало легче, но дождь и папоротник растревожили раны. Лег дух перевести. К щеке мигом пристала грязь. Раны огнем горят, как будто угли кто прямо из печи подложил. От боли губу до крови закусил Северин, озноб колотит так, что скоро кости греметь начнут. Чудится воину топот тысяч ног солдатских, будто идут они рядом совсем - земля дрожь телу бренному передает, ломит спину и руки. Рад бы бедняга хоть на секунду сном забыться, да не может - память проклятая разуму и сердцу покоя не дает. Чуть он глаза прикроет, весь бой как на ладони.
Еще во время перехода через горы среди солдат молва ходила, что в этих землях магия - госпожа всего. Навстречу тянулись вереницы обозов, на которых лежали среди трупов еще живые, но ослабевшие от увечий люди. Северин навсегда запомнил отекшее от слез лицо копейщика в закопченной бригантине, что искал в той же телеге, на которой ехал, среди тел свою оторванную ногу. Чавкала обагренная глина, небо - словно дырявые простыни. На той стороне моря копий маячил воевода в синем гермяке. Он то и дело поворачивался в седле к солдатам и затягивал строевую песню, да только голоса глазевшей по сторонам пехоты замолкали уже после первых слов.