Я - Степан Разин
Шрифт:
Завидев нас, князь грозно нахмурил брови. Алые сапожки напряжённо постукивали по выскобленному деревянному полу. Суров и грозен был князь, и мы нерешительно переминались в дверях. Заговорил Иван:
– Прости воевода, великий князь Юрий Алексеевич, но не годится вольным донским людям быть в такой великой нужде, терпеть голод и холод. Не привыкли казаки воевать осенью да зимой - сидим мы это время в тепле по своим куреням и дворам. Боя нет - отпустил бы ты нас по-доброму на Дон.
Князь молчал, только лицо наливалось красным соком, да глаза метали
– Как реки вскроются, так мы с радостью великой вернёмся послужить ратному делу государя нашего.
Сапожки громче застучали по полу, правая рука князя легла на рукоятку ножа - не привык он слышать такие речи от стрельцов и нас хотел превратить в бессловесных рабов. В лагере порой всё покрикивал на греющихся у огня казаков, посмеивался:
– Привыкайте, казаки, к государёвой службе - это вам не мёд в корчмах попивать, да спать, словно медведи, в зимнюю пору. Так будет и впредь служба великому государю не знает погоды.
– Разреши, великий князь Юрий Алексеевич, вернуться казакам на Дон - не успеет солнышко пригреть, мы снова будем тут?!
– закончил Иван.
– Может хан извёл наших жён и детишек, опустошил городки и станицы?! выкрикнул кто-то сзади.
– Хватит - послужили великому государю!
– выкрикнул я в глаза воеводе.
– Где обещанное государёво жалование?
Иван ткнул меня локтем в бок:
– Не кричи!
– Гладом морят, тухлятину под нос суют - жрите, казаки!
– голос сзади был похож на Федьку Шелудяка.
– Молчать!
– вдруг рявкнул Долгорукий и медленно оторвал от лавки грузное, сильное тело.
– Бунтовать вздумали?! Вы не в шинке, а на государёвой службе!
– Да пёс с ней, с этой службой!
– мы встретились с ним глазами.
– Заводчиков остужу батогами и закую в колодки, если не уймётесь!
Я недобро улыбнулся воеводе, и он отвёл глаза.
– Расходитесь!
– мрачно приказал князь.
– Не хотите добром - силой заставлю службу государёву нести!
– недобро зыркнул он на Ивана.
– Ты ответишь за самовольство!
– кивнул он на брата.
Иван открыл рот, но воевода закричал:
– Вон - чтобы духу здесь вашего не было! А повторится ещё раз - в колодки посажу!
– Мы тебе не холопы!
– бросил Иван в лицо князю.
– Мы - вольные казаки!
Мы молча развернулись и ушли, оставив в избе разгневанного князя.
– Я уничтожу вашу вольность!
– бесновался он в избе.
– Кишка тонка!
– пробормотал я.
В лицо ударила ледяная изморозь, ветер проскользнул под распахнутый зипун и стиснул холодом грудь.
– Пора домой, брат.
– Пора, - согласился Иван.
– Пусть в колодки сажает своих стрельцов, а не вольных казаков!
– Так служить государю мы не договаривались!
– встрял в разговор Шелудяк.
– Тогда поднимайте робят домой!
– бросил клич Иван.
– Сегодня ночью и уйдём.
В предрассветной мгле наш полк тихо снялся и двинулся к Дону. Казаки весело посмеивались,
представляя ярость Долгорукого, пели песни и предвкушали скорую встречу с жёнами, детьми, родственниками и друзьями.Не знали мы и не гадали, что князь Юрий послал за нами стрельцов с наказом:
– Как разойдутся казаки по станицам - хватайте говорунов по куреням и ко мне...
...Наказ князя стрельцы выполнили легко...
Рано утром нас, связанных и обезоруженных, словно воров, вывели из холодного куреня, в котором продержали целую ночь, на центральную площадку лагеря. Стрельцов выстроили перед площадью, а нас вывели вперёд. Долгорукий, в полном боевом вооружении и блестящих доспехах, завидев нас, нетерпеливо заёрзал в седле. Мы не обращали на него внимания - наши взгляды приковала к себе чёрная виселица, вытянувшая уродливый клюв на другом конце площади.
– Ужель они посмеют вздёрнуть казака, как какого-то вора?!
– сплюнул под ноги Шелудяк.
– Заварили кашу!
– Не робей, робяты - чай всех не вздёрнут!
– прошептал Иван, оглянувшись на меня.
– Да нет, - покачал я головой, - они просто пугают, - мой голос стал хриплым, словно кто-то стиснул горло стальной рукой, мешал говорить.
– Казака не испугаешь!
– Иван вздёрнул голову и стал смотреть на подъезжающего к нам Долгорукого.
– Становись!
– стрельцы, подталкивая бердышами, выстроили нас в одну шеренгу.
Лицо князя озарилось улыбкой - он остановил коня напротив Ивана. Повернувшись в седле, воевода обратился к брату:
– Расскажи нам о казацкой воле - видно, она выше государёвой службы?! Если так, то это разбойницкая воля, а разбойников надо карать.
Иван презрительно сплюнул под копыта чёрного жеребца. Князь изумлённо выпрямился и некоторое время молча разглядывал брата, словно видел его впервые. Глаза его постепенно темнели, наливаясь гневом. Он молча поманил к себе стрелецкого голову.
– Этого - повесить!
– кивнул он пальцем на Ивана.
– Остальных бить кнутом нещадно. Каждому по десять ударов!
– его слова повисли среди всеобщей тишины.
Стрельцы и казаки молча осмысливали услышанное. Мы не могли поверить в такой суд. Два дюжих стрельца заломили Ивану руки и поволокли к виселице.
– Иван!
– сорвался мой крик.
Брат обернулся:
– Спокойно, Стёпа - поклонись вольному Войску Донскому от меня, поведай о службе государю. Скажи - поминал, мол, Иван, перед смертью своих товарищей...
– Брат!!!
– рванулся я вперёд, но товарищи схватили за руки и скрутили.
– Опомнись, дурачина!
– горячо зашептал Шелудяк.
– Князь, великий воевода!
– кричал я, вырываясь из казачьих рук, но Долгорукий не слушал меня, поворотив коня в сторону.
– Убью суку!
Меня ударили голоменью по макушке, и я повис на руках.
Когда очнулся, Иван стоял под виселицей.
– Вольность свою казацкую берегите!
– прокричал брат.
– Не верьте боярским посулам - нет в них правды!