Чтение онлайн

«Здравствуй, Юленька! Вот и вернулся я с путины на берег. Казалось, целая вечность прошла в разлуке с морем. Как я истосковался по нем, как страдал!..»

— Во, придурок! Он мне пишет, как любит море! Совсем чокнутый, отморозок! Без барабана на плечах! Нужно мне, твое море? Да пропади оно пропадом! — злится Юлька.

«Здесь на судне ничего не изменилось. Когда вернулся, меня тепло встретили рыбаки, будто я никуда не уезжал. Я так соскучился по команде, каждый человек как родной брат. А запах моря! Веришь, не хотелось уходить с палубы. Разлука с морем была для меня слишком мучительной. Я душой изболелся, мне его не хватало, как воздуха. Теперь ожил и снова чувствую себя человеком, а не старой, вонючей задницей, как ты меня назвала, чем и подстегнула скорее вернуться в свое, привычное и родное. Здесь я свой! Тут все меня ждали! Восемь месяцев путины пролетели как один миг. Я их не заметил. Мы вкалывали сутки напролет, не разгибаясь и не отдыхая. Поверишь, при этой бешеной нагрузке все болезни отступили. Нигде не болело и

не кололо. Море выгнало из меня всю хворь, будто родив на свет заново. И я снова счастлив, что живу мужиком, человеком! А старости нет, она убежала от меня! Слышишь, Юлька! Я сплю, как младенец, не переворачиваясь на другой бок. Ночью не встаю курить и не просыпаюсь, пока не разбудят. Пришли в порядок нервы. Не гудит голова от всяких думок. Переживать просто некогда! Но во снах часто вижу тебя! И странно! Ты говоришь, будто любишь и ждешь меня… Я балдею от счастья, так не хочется просыпаться, расставаться с тобой. А ты бежишь по берегу босиком и все зовешь за собою, уводишь от моря в наш сосновский дом. И мне кажется, что ты ждешь… Конечно, понимаю, все это лишь сон. Но как хочется, чтобы он стал явью! Во сне ты целуешь, обнимаешь, и я до утра чувствую тепло твоих рук и губ. Помню их до глубокой ночи и чувствую себя счастливым. Ведь именно во сне ты говоришь, что любишь меня, ждешь и скучаешь как по родному, единственному, самому близкому человеку. О-о! Если бы ты обронила хоть одно из этих слов тогда в Сосновке! Я навсегда бы остался на берегу, прикованный к тебе якорем любви, твоим пленником и рабом. Да, я предал бы море, но оно поняло и простило бы меня! Ведь земная любовь всесильна. Но это лишь сны. Ты не смейся над старой задницей, но и я имею право на мечту, пусть и несбыточную. После таких снов тянет на берег. А вдруг случится чудо, и я увижу тебя на причале, где ты ждешь. Интересно, что скажешь, прочтя эти строки? Хочешь, угадаю? Не иначе как:

— Размечтался, старый козел?

Ну, да я не обижусь! Мы взяли тайм-аут. Смешно, но надеюсь, что время сработает на меня. Хотя у тебя в городе большой выбор и поклонников хватает. Ты молодая, красивая, свободная! А что еще нужно? Обо мне, наверное, совсем забыла, иначе давно черкнула бы пару строк. Мне они, как спасательный круг в крушении, помогли бы придти к берегу даже в дикий шторм. Ведь море отпускает на берег только любимых, тех, кого ждут… Но, видно это счастье не для меня. Ты прямо сказала, что не любишь, и я не твоя песня. Что поделаешь, любовь не навяжешь и не выпросишь. Кстати, по приезду сюда, узнал неприятное и очень больное для себя. В первые дни думал, что не выдержу такого облома. Оказалось, я никогда не был любим. И Лидия, моя жена, изменяла мне. Даже в последний день, она погибла ни с детьми, а с любовником, в его квартире. Я ознакомился с материалами МЧС. Они проводили зачистку, сохранились не только записи, а и фотографии. Я увидел их. Слов не надо. Хорошо, что вскоре ушел в море и отболел все разом. Живу уже в новом доме, в другой квартире. Здесь ничто не напоминает о прошлом. В душе звенящая пустота. Я понимаю, меня предали по-подлому. Выходит, лучшего не достоин. Ты спросишь, зачем же тогда пишу, на что надеюсь? Юлька! Но и на море бывает штиль, когда стихают шторма и ветры. Может и мне повезет. И кто-то на берегу будет ждать и любить, позовет домой, скажет самые дорогие слова. И никогда, как Ассоль, не променяет на другого. Слышишь, мой земной маячок, черкни письмишко! Я не жду и не прошу у тебя обещаний и клятв. Было бы глупо ждать нереальное. Мы все давно перестали верить в сказки и чудеса. Но в человеческое тепло надежду не потеряли. Пиши, как ты там живешь? Хоть иногда вспоминаешь? Не схомутал тебя еще какой-нибудь хахаль? Или уже стала чьей-то женой? Тогда прости за беспокойство, и будь счастлива! Я искренне пожелаю тебе это! Всего самого доброго тебе! Твой Прохор! И помни! В любом случае, я навсегда останусь твоим другом…»

Юлька несколько раз перечитала долгожданное письмо. Она смеялась и плакала, целовала каждую строчку, разговаривала с фотографией, спорила с нею, как с самим Прошкой, тот улыбался, глядя на Юльку.

А она не расставалась с письмом, даже на работу брала с собой, и, как только выдавалось свободное время, перечитывала, почти наизусть его запомнила. Но за ответ села лишь через неделю:

— Здравствуй, Прохор! — подумала, что слишком сухо поздоровалась и взяла чистый лист:

— Здравствуй, Прошка! — вывела старательно, но снова не понравилось, скомкала:

«Привет, Проша! Не злись на молчание. Нет, я не замужем. Хотя, предложенья имеются, не спешу кольцеваться», — соврала человеку, подумав, что письмо лишь бумага, оно все выдержит и не выдаст.

«Работаю я в аэропорту, в медчасти, проверяю здоровье летунов, их годность к полетам. Работа однообразная, но лучше, чем было в больнице. Здесь мне никто мозги не компостирует и не наезжают. Но все твердят, что аэропорт скоро закроют, потому как он невыгоден. Слишком дорого обходится городу его содержание. Как понимаешь, возможно, мне опять придется искать работу. Но это моя забота, и без дела, естественно, не останусь.

Я, конечно, получила передышку от больницы. Как мне это было нужно, ты не представляешь. Меня не окружают дряхлые, кляузные старики и зловредные старухи. Лечить таких, сплошное наказание. Я устала от этой плесени. Только не подумай, что это относится ко всем. Я не ожесточилась и не растеряла

из души все тепло до капли. Я поняла, что работа в больнице не для меня. Не дано мне это, не умею контачить с людьми, не получается. А больные — народ капризный и мнительный. Они меня очень обижали. Я понимаю, что на них нельзя обижаться, но любому терпенью есть предел.

Прохор! Я рада за тебя, что сумел без потерь вернуться в прошлое, такое не каждому дано, а значит, есть запас прочности, есть и порох в пороховницах. Прошу тебя выкинуть из памяти сказанное мною во зле. Ну, как иначе могла остановить тебя? Ты не понимал и ничего не хотел слышать. Не стоило унижать меня до уровня подзаборной.

Да! Я признаюсь, что желала тебя, но не таким как в ту ночь, а нежным, ласковым, как твои добрые, теплые руки. Я часто их вспоминаю, а еще твои глаза. Они, как море, то грозные и злые, как шторм, то синие и улыбчивые, как штиль. Но где ты сам? Мой Нептун? Ты не можешь без моря, и вряд ли удержит тебя на берегу моя любовь! Ты силен и упрям, как ураган! Я боюсь и не могу без тебя! Я привыкла к тебе и на свою беду всех сравниваю с тобою. Но, увы… Никто пока не может выдержать того сравненья, а ты стоишь рядом, пока единственный. Не знаю, как будет завтра. Ничего не обещаю и не клянусь ни в чем. Но мне тебя почему-то не хватает. Я никогда не видела моря, но тебя невольно ревную к нему. Почему ни от меня, а от него теряешь голову и любишь до безотчетного? В нем черпаешь силу и оживаешь? К нему сбежал, и оно держит тебя за душу. В чем оно сильнее?

Ты пишешь, что теперь отболел и в сердце звенящая пустота? Выходит, и сегодня ни одна струна в нем не плачет по мне. Желаешь мне счастья в браке, какого нет. Спасибо на добром слове. Но твое пожелание посмешило. Это все равно, что пожелать здоровья покойному. После тебя выбор осложнился. Может, познав как мужчину, я разочаровалась бы в тебе, не знаю, но теперь даже жалею о нашей глупости. Ты был груб, а я настырна! Скажи, не смешно все это? Как мало мы были вместе, как мучительно долго тянется разлука! Я не могу сказать тебе большего. Пусть ветер с берега догонит и пропоет о недосказанном, чтоб море не услышало и не отняло тебя. Будь счастлив, мой Нептун, повелитель и владыка морей! Сбереги себя для берега' Там тебя помнят…»

Юлька сложила письмо, отправила его утром. И стала ждать ответ, считая дни. Шли недели, вот и месяц на исходе, ответа нет.

— Нашел другую. А письмо порвал и выбросил. Кому оно нужно? — думает Юля, глядя в окно. За ним нескончаемый серый дождь спешит стайкой босоногой ребятни по асфальтовому покрытию аэродрома.

Скучно. Совсем рядом, в комнате отдыха спят летные экипажи. Ждут, когда закончится дождь, и диспетчерская служба разрешит вылет. Юлька тоже могла бы вздремнуть, но не хочется. Как занудливо тянется время в дождливую непогодь. А время идет неумолимо:

— Можно к вам? — внезапно появился в двери пилот Александр Яковлев.

— Проходите! — встала навстречу человеку.

— Что хотите?

— Сидите, Юля! Я пообщаться пришел Не возражаете? — положил перед нею плитку шоколада.

— Ешьте! Говорят полезно!

— А на себе убедились?

— Я не люблю сладкое. Вот если есть чашка кофе, не откажусь, — присел к столу.

— Погода, как тещин сон! Всего переломало и выкрутило. Этот дождь зарядил надолго. До утра не перестанет. Зря ждем! Давно бы по домам разъехались, так держит метеослужба, все ждут прояснений, дырку в небе, куда нырнуть можно с ушами. Но шалишь, тут без просвета затянуло. Не выскочим, — нахмурился пилот и, морщась, разогнул скрипнувшую в локте руку

— Что с вами? — подскочила Юлька к пилоту:

— Не беспокойся. Старая болячка расходилась. Она всегда на непогодь скулит.

— Болячка?

— Ну да! В Чечне получил. Над Грозным подбили. Мечтали бандюги, что уделали нас всмятку, насквозь прошили ракетой. А мы сумели сесть прямо на улице. И выскочили, как два арбуза из худого мешка. Носом в землю, уши заткнули, ждем, когда бабахнет. А никак! Глянул я на самолет, а он слегка дымит снаружи по обшивке. Дырень громадная, сквозная. Но повредила багажный отсек, больше ничего не задело Но когда я выскочил из самолета, здорово повредил локоть. Высоковато прыгать пришлось, не оглянулся и не рассчитал. Думал, взрыв опередит. Но обошлось. А память все равно осталась. Зато во второй раз достали круто. Зацепили голову. Контуженый сумел катапультироваться. Хорошо, что попал в расположение своих, иначе распустили бы меня вместо барана на шашлыки, — невесело ухмыльнулся человек и, потрепав Юльку по плечу, продолжил:

— Сдалась бы она мне та Чечня! Век бы ее в глаза не видел. Ведь я пошел добровольцем. Ни с куража! Старшего братана моего они изувечили. Кастрировали, когда в плен попал. Тот жить не захотел и застрелился. Я за него им отомстил сполна. Тоже не пощадил… Война каждого своей меткой метила. Кого орденами, медалями, других, крестом, иных памятью до гроба. Никого не обошла, — вздохнул человек трудно.

— Летать тяжело? — спросила тихо.

— Да что ты? Уходить в небе, это счастье, с каким ничто не может сравниться. То, все равно, если почувствовать за плечами крылья. Там в небе, даже раненый, чувствуешь себя человеком, особым, крылатым и сильным. Пусть на земле ничем не отличаешься от других, а может даже хуже многих: корявый и серый, зато там, наверху, ты — сын неба! А оно не всякого примет и признает не каждого. Это как женщина! Вас тоже умом не постичь. Только того, кого сердцем признаете, назовете любимым. Разве ни так?