Взвод
Шрифт:
Комбригу достаточно было взглянуть на пристреленного Орленка, чтобы понять все.
На опушке один на другом лежали два трупа. Верхний с изуродованной клинками головой, а нижний совершенно целый, но облитый кровью и посиневший.
Комбриг узнал Гришина с первого взгляда.
Зашатался огромный, как пещерный медведь, человек. Шумно набрал в грудь воздух и со свистом выдохнул. Пошатываясь, подошел к трупам и наклонился.
Гимнастерка, пояс, патронташ, каштановые вьющиеся волосы…
— Да это наш Гришин! — сказал шофер.
— Что
Командир ответил с трудом.
— Ни-и-чего, пройдет… А кто под ним-то лежит?
Шофер наклонился, долго рассматривал, а потом закричал:
— Он, убей бог, он! Товарищ командир, да это тот самый, который с офицером польским сбежал… Да как его? Ах ты, чорт… Сыч! Сыч!
Комбриг оттолкнул шофера.
— Сыч? — Осветил голову нижнего. — Да, Сыч! — вздохнул Нагорный. — Все искал его… вот и… нашел…
В двенадцать часов дня бригада хоронила своих бойцов и командиров, погибших в бою с бандой.
За пятьюдесятью наспех сколоченными гробами двигалась пешком тысяча бойцов, командиры и политруки бригады.
Отливая на солнце ярко начищенной медью, блестели трубы оркестров, игравших похоронный марш.
Пятьдесят гробов поставили на свежевыкопанной земле кругом огромной ямы, посреди сельской площади.
На холм к гробу Гришина поднялся командир бригады. Замерла площадь. Подвинулись ближе к могиле сотни бойцов.
Нагорный говорил о службе пролетариату, о тысячах погибших за дело рабочего класса.
— Погибли бойцы, прошедшие суровые фронты гражданской войны, погибли старые и молодые. Одним из таких молодых был Николай Гришин. Теперь, когда перед нами учеба и труд, эта утрата особенно тяжела, — говорил он.
— Но, отдав делу Октября лучших своих товарищей, мы скажем: победа за нами! На смену пятидесяти встанут сотни и тысячи. Мы удесятерим наше упорство, наш героизм, наш порыв к победе.
Комбриг опустился к гробу и поднял крышку.
Тишину над тысячью склонившихся голов разогнал звонкий голос.
— Товарищи! — крикнул Воробьев. — Скажем нашему боевому старшему товарищу и вождю, командиру бригады — пусть не убивается над нашим героем Гришиным. Смотрите, — Воробьев обвел рукой всю площадь, — сколько Гришиных у командира бригады. Сколько растет молодежи, которая будет продолжать дело отцов. По нашим героям мы будем все равняться.
Сотни рук бережно опустили гробы в могилу.
С первыми комьями брошенной десятками лопат земли громыхнул залп.
Как бы разорвалось огромное полотнище — рассыпались выстрелы винтовок.
Вечером бригада, выступила из села на юг.
Мимо могилы пятидесяти прошли под звуки оркестров, низко склонив, боевые знамена.
За негромким стуком колес последней повозки в село вползла тишина.
В темноте на площади белел свежевыструганными досками памятник на могиле погибших.
3. НА УЧЕБУ
В большом, общем деле,
как капля дождя в реке, тонет все маленькое, личное.Время и работа — лучшие врачи самых глубоких сердечных ран.
Бригада, широко, не по-боевому разместившаяся в большом селе, шесть месяцев уже проводила боевую подготовку.
Жизнь полков вошла в прочную, накатанную днями учебы колею. Ликвидировав фронты вне и внутри страны, Красная армия училась военному делу, подковывая себя к неизбежным будущим схваткам с классовыми, врагами.
Бойцы, командиры и политработники бригады помогали стране и заготовкой топлива, и пахотой, и уборкой урожая.
На десятки дней весь личный состав бригады превращался то в дровосеков и возчиков, то в косарей.
Кузнецы бригады, забросив подковы, лили пот, ремонтируя плуги, бороны и косы.
Молодежный взвод бригады шел во всех таких кампаниях в авангарде с лозунгом: «Работать по-гришински!»
В просторной избе села в холодный зимний вечер проходило комсомольское собрание взвода.
Перед ребятами командир бригады поставил новую задачу: надо ехать учиться.
Все, что было пережито до сих пор, было и понятно и привычно.
Разрешение новой задачи требовало ломки этого понятного и привычного.
Ехать в Москву и Харьков… в непривычные условия учебы.
Бросить часть, распрощаться с товарищами, сдать оружие и боевого коня — тяжело!
Что там — впереди? А вдруг здесь начнется опять война? Как тогда найдешь свою часть, товарищей?..
Эти мысли тревожили сидевших за столом, насупившихся ребят.
— Дай-ка мне слово, секретарь, — попросил один.
— Говори, Петухов.
— Что же мы головы повесили, товарищи? Неужели не понимаете, что мы как резерв партии должны быть всегда и везде резервом, мы…
Его перебило несколько голосов:
— Потому и думаем, что резерв!.. Резерв? Так ты и будь резервом и винтовку не пущай из рук!.. Из Москвы-то плохой будет резерв — не доедешь.
Секретарь призвал расходившийся ребят к порядку.
— Так если мы резерв, — продолжал Петухов, — так и будем резервом. Партия сейчас дерется за хозяйство — надо и нам учиться драться. Вот что я скажу вам.
Раздался голос:
— А Красной армии што будет резервом?
Не смутившись. Петухов ответил:
— Все трудящиеся! Чем скорее мы обучимся всем наукам там, куда нас посылают, тем крепче будет Советская страна, тогда и буржуазии будет трудно с нами совладать. Надо ехать учиться. Надо выделить из нас таких ребят, которые охочи до науки, и послать.
После Петухова слово взял Воробьев.
— Правильно, Петухов. Надо учиться, хлопцы. Какая будет с нас корысть, если мы так неграмотными и закиснем. Командир бригады надысь говорил, что взвод наш дальше держать нельзя. Незаконно это. Надо взвод или демобилизовать или отправить в школы учиться. Давай решать, кого пошлем на учебу, кто пойдет в полки, а там видно будет, или останется, или демобилизуется!