Вторжение
Шрифт:
На кухне, забравшись на стул с ногами, я методично разворачивала обертки конфет, одну за другой. Шум воды доносился из ванной. Мама заперла двери – никогда не запирала, а тут закрылась на щеколду: хотела оставить меня одну или сама хотела остаться одной, не знаю. Из стеклянной зеленой вазочки я доставала ириску или «рачка», осторожно снимала фантик, чтобы карамель не прилипла к пальцам, кидала подтаявшую от жары конфету в мусорное ведро, будто забивала баскетбольные голы, тянулась за следующей. Леся называла вазочку райским древом познания, с которого нельзя сорвать плод.
Двадцать восемь.
Мама пересчитывала конфеты каждый вечер, потому что бабушка, папина мама, умерла
В рейтинге самых нелепых вещей в моей жизни на первом месте всегда будет сцена, где я со всей дури врезаюсь в огромного белого зайца, колочу кулаками по его груди, пытаясь продраться ногтями под толстый поролоновый слой костюма. Мне хочется разодрать его в клочья, увидеть кровь на синтетической шерсти. Кажется, кто-то рядом смеется и щелкает фотоаппаратом. Заяц отталкивает меня лапами, вырывается, я тянусь к его заячьей башке, пытаюсь снять. Представляю, как разобью ему нос, шелушащийся красный нос, который он сует не в свои дела, расцарапаю его лицо с дурацкими белесыми ресницами в кровь, а еще лучше – убью, клипмейкер хренов! – за то, что снял меня в караоке, за то, что отправил видео, за то, что отправил видео на мамину почту, пока я спала в квартире снизу, только потому, что я отказалась его поцеловать, только потому… Заяц локтем сбил с меня очки, но я не могла остановиться. Перед глазами расплывалось белое пятно. Ухватившись за заячье ухо, я наконец сдернула с него башку.
– С ума сошла! – выдохнул какой-то незнакомый парень. – Ты че творишь?!
Я отступила на шаг, тяжело дыша. Раскрасневшееся лицо парня было таким мокрым, будто его окатило фонтаном из водяной колонки. Запах соответствующий. Ключи вдавились ребристым краем в мою ладонь. В мягкое: в висок, глаз. Я могла бы. Я не смогла бы.
На всякий случай парень поднял вперед лапу защищаясь.
– Ты больная?!
Очки лежали на асфальте. На правой линзе будто расцвел морозный узор, как на треснувшей от каблука корочке льда.
– Где Артем? – спросила я.
– Ты чего на людей кидаешься?
– Где. Артем.
– Какой еще, к черту, Артем? – Парень решил, что я вроде больше не нападаю, утер взмокший лоб, отряхнулся, начал приглаживать шерсть, но все еще поглядывал на меня с осторожностью.
– Белобрысый такой, работал тут, в этом самом костюме. – Я взмахнула рукой, и парень дернулся, будто я снова собиралась на него наброситься.
– А, этот… Умотал вроде.
– Куда?
– Ну откуда я знаю куда? У него там какие-то вступительные экзамены, что ли… Что он тебе такого сделал, что ты меня чуть не прибила?
Артем сбежал.
Все они сволочи, мама, все.
Если бы я была героиней фильма, я бы стояла сейчас, прижав ногой мохнатую грудь поверженного зайца, выпачканную в крови и грязи. Он бы молил о пощаде, плакал и скулил, но я бы не простила – нет, ни за что, – направила бы на него дуло пистолета, прицелилась прямо в голову, взвела курок… Откуда у меня взялся пистолет, пусть сценарист решает. Может, ружье из тира? Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет… Я отпустила бы какую-нибудь реплику получше, вроде той, что говорят хорошие парни из вестернов перед тем, как нажать на курок. Выстрелила бы. Но я не в кино.
Артем поступит в питерский институт на кинооператора, как и хотел, но не снимет ни одного клипа для MTV. После выпуска устроится на местный новостной телеканал и будет скучать за неподвижной камерой на включениях из городской думы. Женится.
На кадрах из свадебного путешествия, выложенных в соцсети, я увижу знакомую стройку на пляже и грудастую русалку, к которой прильнет его маленькая жена. Нос его снова обгорит под южным солнцем. Не знаю зачем, но я поставлю под фотографией «палец вверх», он напишет в личные сообщения: «Ку-ку. Как жизнь?», но я не отвечу. А через год он разведется и вернется домой, на отцовскую видеостудию. Но тогда я ничего этого не знала.Мстить больше некому. Я оставила маме гору смятых разноцветных бумажек на столе и поколотила незнакомого парня в костюме зайца. Ненависть, кипевшая под кожей, вязкой черной нефтью стекала к кончикам пальцев. Я почувствовала, что ноги слабеют, и бессильно опустилась на скамейку.
Темнело, но жара, кажется, ни на градус не спала. Вокруг меня вились комары. Тонкая полоска кожи между джинсами и кедами горела и чесалась. Парк наполнялся взрослыми. Сахарную вату сменяли сигареты, вафельные стаканчики с мороженым – бумажные с пивом. Ночь – время бездетных. Аттракционы скоро стряхнут с себя липких детишек, ночные люди разбредутся, облепят скамейки, как мухи. Я не могла сдвинуться с места, не могла себя заставить. Мама меня убьет. И за конфеты, и за то, что сбежала. Ну и пусть. Ну и пусть.
Неподалеку заиграли на гитаре, прокуренный женский голос запел Земфиру. Застрянет в голове, как обычно.
Лежим в такой огромной луже
Через разбитые очки смотреть было больно, и я закрыла глаза.
– Варвара! – услышала я голос.
Сердце будто сигануло в пропасть, но оттолкнулось и взлетело, ударилось о ребра. Леся. Взъерошенная какая-то, растерянная. Во вчерашней мятой блузке и юбке этой короткой. Только в кроссовках. Волосы наспех прихвачены шпильками – мать ее так носила, прическа какая-то странная… взрослая, – а шляпу забыла, впрочем, солнце уже не угрожало расправой ее белой коже, оно почти скрылось за горизонтом. Я поднялась, сложила руки на груди, пытаясь спрятать красные отметины на коже.
– Твои очки… Что случилось? Что с твоими руками?
– Ничего.
Мама отхлестала мухобойкой.
– Я тебя везде ищу. Писала, но ты не отвечаешь.
– Телефон… сломался.
Мама забрала телефон.
– Мы можем поговорить?
– Мне надо домой.
Мама запретила выходить до конца лета.
– Послушай, я только хотела…
– Нам лучше не видеться больше.
Мама сказала, что если я еще раз увижусь с Лесей…
Леся смотрела на меня, ничего не понимая.
– Но я думала… – проговорила она.
– Не знаю, что ты там себе напридумывала, – ответила я грубо. Как можно грубее.
Леся не ожидала от меня такого тона, вскинулась:
– Я ничего не придумывала. Ты сама прекрасно знаешь.
– Не понимаю, о чем ты.
Я больно саданула себя по руке, размазывая кровь лопнувшего комара.
– Прекрати притворяться! – воскликнула Леся.
– Я и не притворяюсь.
– Ты врешь! Ты… Ты просто трусиха.
Я не могла смотреть ей в глаза, кусала внутреннюю сторону щек, чтобы не расплакаться. Лесин голос дрожал:
– Ты боишься. Боишься признаться себе в том, кто ты есть. Боишься признаться, что умираешь от одиночества. Боишься признаться, что я тебе нужна. Всего боишься… Смерти, самолетов и собак? Не выдумывай. Ты даже в то кафе боишься вернуться, лишь бы на тебя косо не посмотрели. Снять джинсы. С пирса прыгнуть. Ты даже на чертовом колесе не можешь прокатиться, потому что боишься увидеть, что за пределами этого вонючего городка есть другая жизнь. – Леся ткнула пальцем в сторону колеса обозрения, что возвышалось за верхушками каштанов.